Оковы

Мир вокруг меня всегда был цвета шампанского — искристый, дорогой и абсолютно безвкусный. Я, Сана Нанами, единственная дочь Нанами Кенто, жила в аквариуме из хрусталя, где каждое мое движение отражалось в десятках глаз охраны, а каждый вздох был расписан в ежедневнике ассистента отца. Он был умным и сдержанным человеком, человеком, который построил свою империю с нуля, и я была его главным сокровищем. Единственным напоминанием о матери, которую я не помнила. Отец оберегал меня так яростно, что его любовь стала самой прочной цепью. После того несчастного случая в детстве, когда я, упав, заработала тонкий белый шрамик на брови, он уволил весь штат нянек и лично выстроил вокруг меня крепость. Мне давали все, о чем можно мечтать, но отбирали главное — право дышать полной грудью. Моя жизнь была предопределена до последнего вздоха, и кульминацией этого плана стала моя скорая свадьба. Мой жених, Юта Окоццу, был сыном одного из партнеров отца. Тихий, сдержанный юноша с добрыми глазами и неуверенной улыбкой. Он был неплохим человеком. В других обстоятельствах мы могли бы даже стать друзьями. Но он был символом моего рабства, еще одним прутом в моей золотой клетке. Мысль о том, что я должна буду принадлежать ему, делить с ним ложе и жизнь, не испытывая ничего, кроме вежливого безразличия, душила меня. И вот, в одну тихую летнюю ночь, когда ароматы цветущей жимолости проникали даже сквозь пуленепробиваемые стекла моей спальни, я решилась. Это был не бунт, а скорее тихий, отчаянный крик души. Я хотела хотя бы несколько часов свободы. Просто пройтись по улице без сопровождения, почувствовать тепло ночного асфальта, увидеть звезды не из окна пентхауса. Выскользнув из дома в простой темной одежде, я чувствовала, как сердце колотится от смеси страха и восторга. Ночь приняла меня в свои объятия. Теплый ветер играл с моими темными вьющимися волосами, и я впервые за долгие годы почувствовала себя живой. Я бежала, куда глаза глядят, сворачивая в узкие, плохо освещенные переулки, подальше от центральных улиц, где меня могли узнать. В одном из таких закоулков, опьяненная свободой и не глядя по сторонам, я на полной скорости врезалась в кого-то. Удар был таким сильным, что я отлетела назад и упала бы, если бы сильные руки не подхватили меня за талию. «Куда так спешит такая маленькая птичка в такой поздний час?» Голос был низким, бархатным, с нотками насмешливой игры. Я подняла голову и замерла. Передо мной стоял высокий, невероятно привлекательный мужчина. Его платиновые волосы в тусклом свете фонаря казались нимбом, а из-под темных очков на меня смотрели глаза цвета самого чистого неба — ослепительно голубые. Я видела его раньше. На фотографиях в кабинете отца, в новостных сводках, которые отец тут же приказывал выключить. Годжо Сатору. Глава якудзы, самый жестокий и могущественный человек в преступном мире Японии. И самый главный, самый грозный соперник моего отца. Он был известен своей безжалостностью и невероятной силой, а его игривая манера поведения лишь добавляла ужаса его образу. Его пальцы все еще сжимали мою талию, а на губах играла ленивая, хищная улыбка. В его пронзительных глазах я увидела не просто удивление, а узнавание. Он знал, кто я. В этот момент я поняла, что моя маленькая вылазка за глотком свободы обернулась падением в бездну. Моя жизнь, расписанная по минутам, только что разбилась на мириады осколков, и будущее стало пугающе неизвестным. С этой встречи моя жизнь действительно изменилась на 180 градусов. «—Простите, пожалуйста, что врезалась в вас. —спокойно говорю, дабы не показать свою растерянность, —Я пойду, спасибо, что поймали.» Я произнесла эти слова на автомате, воспитанная с детства быть вежливой даже с тенью на стене. Мой тихий голос дрогнул, и я попыталась сделать шаг в сторону, обогнуть его, раствориться в ночи, из которой так глупо появилась. Он не сдвинулся с места. Наоборот, сделал едва заметное движение, лениво прислонившись к кирпичной стене и полностью преграждая мне путь. Его улыбка стала шире, обнажая идеально ровные белые зубы. «Поймал? — он медленно, с наслаждением повторил мое слово, словно пробуя его на вкус. — Да, пожалуй, ты права. Поймал». Его руки опустились с моей талии, но ощущение их тяжести и тепла осталось призрачным ожогом на моей коже. Холодный пот выступил у меня на затылке. «Пожалуйста, я... мне нужно идти», — пролепетала я, не смея поднять на него взгляд. Его рост подавлял, его аура — душила. «Такая спешка, принцесса. — Его голос был обманчиво мягким, но в нем звенела сталь. — Твой отец, Нанами Кенто, так старательно прятал свою маленькую птичку «Вы вероятно обознались», — мои слова повисли в воздухе, тонкие и хрупкие, как паутина. В ответ раздался короткий, низкий смешок. Он не был громким, но в тесной улочке прозвучал оглушительно, заставив меня вздрогнуть. Годжо Сатору оттолкнулся от стены и сделал один медленный, хищный шаг ко мне. Дистанция между нами сократилась до пугающе малой. Я чувствовала исходящий от него жар и тонкий, дорогой аромат одеколона с нотками чего-то терпкого, как озон после грозы. «Обознался? Правда?» — его голос превратился в насмешливый шепот. Он наклонил голову, и даже сквозь темные очки я ощущала его пронзительный взгляд, который, казалось, раздевал меня до самого сердца, вытаскивая на свет все мои страхи. Его рука медленно поднялась. Я замерла, не в силах дышать, ожидая удара, захвата — чего угодно. Но он не коснулся меня. Его длинный изящный палец остановился в миллиметре от моей брови, обводя по воздуху контур моего маленького шрама. «Этот милый шрамик… — протянул он, и в его голосе заиграли мурлыкающие нотки, от которых по моей спине пробежал ледяной ужас. — После которого твой папочка разогнал всю прислугу, не так ли? Он так боится, что его единственное сокровище снова кто-то уронит». Мое сердце пропустило удар. Он знал. Он знал эту деталь, этот постыдный детский случай, о котором мне напоминал лишь отец. «И эти глаза... — продолжил он, опуская руку. — Нанами Кенто хорошо постарался, чтобы спрятать свою дочь с янтарными глазами ото всех. Но мир тесен, Сана». Он назвал мое имя. И это прозвучало как приговор. Моя жалкая ложь рассыпалась в пыль. Я стояла перед ним, полностью разоблаченная, маленькая глупая девочка, сбежавшая из клетки прямо в пасть к волку. «Так что не лги мне, — его тон стал холодным, лишенным всякой игривости. — Это невежливо. А я так не люблю невежливых девочек». «Что вам нужно? Я уже извинилась за это вторжение в ваши границы. Мне нужно идти. До свидания». Я развернулась так резко, как только могла, делая шаг в спасительную темноту. Но мой порыв был грубо оборван. Его длинные, сильные пальцы сомкнулись вокруг моего запястья с силой, от которой у меня потемнело в глазах. Его хватка была не просто крепкой — она была абсолютной, как кандалы, мгновенно сковавшие мою так недолго длившуюся свободу. «До свидания?» — медленно, с издевательской, мурлыкающей интонацией повторил он. В тусклом свете фонаря его зубы хищно блеснули в усмешке. Он чуть потянул меня на себя, и я, потеряв равновесие, пошатнулась и врезалась в его твердую, как камень, грудь. «Отпустите, пожалуйста, — прошептала я, мой голос сорвался от смеси боли и страха. Я попыталась вырвать руку, но он лишь сжал пальцы сильнее, заставляя меня тихо вскрикнуть. — Вы делаете мне больно.» «Боль?» — Он наклонил голову, и его платиновые волосы скользнули по плечу. Казалось, мое замечание его искренне позабавило. — «Милая моя, ты еще не знаешь, что такое боль. А это», — он слегка встряхнул мою руку, словно она была каким-то предметом, — «всего лишь напоминание. Напоминание о том, кто теперь решает, когда ты уходишь.» Я подняла на него полный ужаса взгляд. Его лицо было так близко, что я могла рассмотреть мельчайшие детали: идеальную кожу, длинные ресницы, скрытые за темными стеклами очков. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то еще — властью, опасностью, самой ночью. — Я вам не игрушка, — выдохнула я, сама удивляясь своей смелости. Это был писк комара против рева урагана, но молчать было выше моих сил. Эта фраза заставила его рассмеяться. На этот раз по-настоящему. Низкий, бархатный смех, от которого у меня по спине пробежали мурашки. — Какая дерзкая маленькая птичка, — проговорил он, и его свободная рука легла мне на талию, прижимая еще плотнее. Теперь я была в ловушке, зажата между его телом и стеной переулка. — Ты не игрушка, говоришь? Ты — подарок судьбы. Сама прибежала ко мне в руки. Дочь моего дражайшего конкурента. Как думаешь, что бы отдал твой отец, чтобы вернуть свое сокровище? Паника ледяной волной захлестнула меня. Я представила лицо отца, его вечный страх, который теперь станет реальностью. Я не просто сбежала, я угодила в самое страшное, что он мог себе вообразить. — Он ничего вам не даст, — солгала я, мой голос дрожал. — Он… он не станет вести с вами дел. — О, станет, — лениво протянул Годжо, и его палец начал чертить узоры на моей спине, заставляя меня содрогаться от отвращения и страха. — Ради тебя он пойдет на все. Но знаешь, что самое забавное? Я не уверен, что хочу тебя возвращать. Скучный Юта Окоццу... ты ведь от него сбежала, верно? Брак по расчету — какая тоска. Я могу предложить тебе нечто куда более интересное. Он замолчал, и в этой тишине я слышала лишь оглушительный стук собственного сердца. Затем он медленно, почти театрально, снял свои очки. И я перестала дышать. Я слышала слухи. Говорили, что его глаза — это нечто не от мира сего. Но реальность превзошла все самые смелые рассказы. На меня смотрела бездонная, сияющая синева. Два осколка ледяного неба, в которых не было ни тепла, ни сочувствия, лишь бесконечная, пьянящая самоуверенность и холодный, расчетливый ум. Они были так прекрасны, что хотелось плакать, и так ужасающи, что хотелось кричать. В этом взгляде я увидела свою судьбу. Он не играл. Он был самой опасностью, воплощенной в идеальной человеческой форме. — Так что, Сана, — его голос стал тихим и серьезным, лишенным всякой насмешки, что напугало меня еще больше. — Мы не говорим «до свидания». Мы говорим «здравствуй». Он отпустил мое запястье только для того, чтобы взять меня за руку, переплетая наши пальцы. Его ладонь была горячей и сухой. Этот жест, такой интимный и нежный по своей сути, в его исполнении был актом полного обладания. — Пойдем, принцесса. Начинается новая игра. Он повел меня из темного переулка к сверкающему на углу черному автомобилю, двери которого уже услужливо распахнул водитель. Я шла как во сне, не в силах сопротивляться. Моя свобода, за которую я так отчаянно боролась всего час назад, оказалась короче вздоха. И я поняла, что из этой новой, страшной клетки мне уже не сбежать никогда. Хлопок двери черного седана прозвучал как выстрел, отсекая меня от остального мира. Роскошный салон из белой кожи окутал меня запахом дорогого парфюма и тишиной, такой плотной, что в ушах звенело. Тонированные стекла превратили огни ночного города в размытые, акварельные пятна. Моя прежняя жизнь осталась там, за этим стеклом — недосягаемая, как далекая звезда. Годжо Сатору сел рядом со мной. Он больше не держал меня, но его присутствие было тяжелее любых цепей. Он с ленивой грацией откинулся на сиденье и снова надел свои темные очки, скрывая пугающую синеву глаз. Это было почти милосердием, но от этого не становилось легче. Теперь он снова был загадкой, хищником, чьи намерения невозможно прочесть. Машина тронулась плавно, бесшумно скользя по асфальту. Мы ехали в полной тишине, и эта тишина была хуже любых угроз. В моей голове метался рой мыслей, одна страшнее другой. Что он сделает со мной? Использует как заложницу? Убьет, чтобы досадить отцу? Мысли о папе ударили с новой силой. Я представила его лицо, когда он узнает. Его страх, его гнев, его боль. И все это — по моей вине. Я сбежала от одной клетки, чтобы добровольно зайти в другую, куда более страшную. — Пристегнись, — внезапно нарушил тишину его спокойный голос. Я вздрогнула и посмотрела на него. Он даже не повернул головы, просто смотрел прямо перед собой. Это простое, обыденное приказание в абсурдности нашей ситуации прозвучало дико. Дрожащими пальцами я нащупала ремень безопасности и с трудом защелкнула замок. Этот щелчок прозвучал как фиксация оков. Он заметил мой тремор, и уголки его губ едва заметно дрогнули в усмешке. — Хорошая девочка. Остаток пути мы молчали. Машина свернула с оживленных проспектов и въехала в подземный паркинг элитного небоскреба. Здесь не было никого, кроме охраны, которая молчаливым поклоном приветствовала нашего невидимого водителя. Мы вышли и направились к частному лифту. Годжо положил руку мне на поясницу, не столько поддерживая, сколько ведя, направляя, утверждая свое право на меня. Его прикосновение было легким, но от него по коже бежали ледяные мурашки. Лифт нес нас вверх с головокружительной скоростью. Я смотрела на сменяющиеся цифры этажей, и у меня перехватывало дыхание. 30-й, 40-й, 50-й… Наконец, мягкий звон оповестил о прибытии. Двери открылись не в коридор, а прямо в огромное, залитое светом пространство. Это был пентхаус. Вместо стен с трех сторон были панорамные окна от пола до потолка, за которыми раскинулся ночной Токио — сверкающее, бесконечное море огней. Вид был таким захватывающим и прекрасным, что на мгновение я забыла, где нахожусь и с кем. Годжо легонько подтолкнул меня вперед, впуская в мое новое узилище. — Добро пожаловать домой, Сана. Я медленно прошла в центр комнаты, чувствуя себя песчинкой в этом огромном, холодном пространстве. Мебель была минималистичной, дорогой и совершенно безликой. Все было выполнено в оттенках серого, черного и белого. Это место не было домом. Это была витрина, смотровая площадка, с которой ее владелец взирал на мир, лежащий у его ног. Моя золотая клетка в доме отца по сравнению с этой казалась уютным гнездышком. Он подошел к бару, словно был у себя дома, которым это место и являлось, и плеснул в два стакана янтарную жидкость. Один он протянул мне. Я не взяла. — Я не пью, — тихо сказала я. — Жаль, — он пожал плечами и сделал глоток. — Помогает расслабиться. А тебе это понадобится. Он подошел к окну, глядя на город. Его силуэт на фоне миллионов огней был воплощением власти и одиночества. — Красиво, правда? — спросил он, не оборачиваясь. — Отсюда можно увидеть все. Можно почувствовать пульс этого города. Кто владеет городом — владеет миром. Твой отец пытается играть в эти игры. Но он лишь строит замки из песка на моем берегу. Он повернулся ко мне. Взгляд его скрытых глаз был направлен точно на меня. — А теперь у меня есть его самое главное сокровище. — Что… что вы собираетесь делать? — мой голос едва слушался меня. — О, для начала, я отменю твою скучную свадьбу. Поверь, Юта Окоццу не будет возражать, когда узнает, чья женщина теперь носит его невесту. Слова «чья женщина» ударили меня как пощечина. Щеки вспыхнули от унижения и гнева. — Я не ваша! Он снова усмехнулся, медленно подходя ко мне. Он остановился так близко, что я снова почувствовала его тепло. Он протянул руку и аккуратно, почти нежно, заправил выбившуюся прядь моих волос мне за ухо. Его пальцы на мгновение коснулись моей щеки. — Пока что нет, — прошептал он, и его голос был опасным, как шелест лезвия. — Но это лишь вопрос времени. Запомни новые правила, Сана. Ты больше не живешь в доме своего отца. Ты живешь здесь. Ты не выйдешь отсюда без моего разрешения. Ты не будешь ни с кем говорить без моего ведома. И любая попытка сбежать... — он сделал паузу, позволяя угрозе повиснуть в воздухе, — …будет иметь очень, очень неприятные последствия. Не только для тебя, но и для твоего драгоценного папочки. Он отошел, допил свой виски и поставил стакан на стол. — Твоя старая жизнь закончилась. Теперь ты живешь по моим правилам. Привыкай. —Мой отец не позволит этого, он скоро все узнает. Эти слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела их обдумать. Это была последняя соломинка, последняя отчаянная вера в тот мир, где имя моего отца было щитом. В мире, где его влияние решало все. Я смотрела на Годжо, пытаясь вложить в свой взгляд всю ту уверенность, которой у меня не было. Он замер, склонив голову набок, словно услышал нечто невообразимо забавное. Медленная, хищная улыбка снова растянула его губы. Он неторопливо подошел к панорамному окну и оперся о стекло, глядя на город, но я знала, что все его внимание сосредоточено на мне. — Твой отец… — начал он задумчиво, затачивая лезвие своей жестокости о мое последнее наивное предположение. — Нанами Кенто. Да, он влиятельный человек. В своем маленьком, аккуратном мирке, где все подчиняется логике и цифрам на банковских счетах. Он сделает все, чтобы вернуть тебя. Я в этом не сомневаюсь. Надежда, хрупкая и слабая, на мгновение встрепенулась во мне. — Но есть одна маленькая проблема, принцесса, — продолжил он, поворачиваясь ко мне. — Как, по-твоему, он узнает, что ты здесь? Вопрос застал меня врасплох. Я… я не думала об этом. Охрана? Они бы уже подняли на ноги всю полицию. Но если они решат, что я просто сбежала, как капризный подросток? Сколько времени пройдет, прежде чем отец поймет, что дело не в простом бунте? Годжо видел смятение на моем лице, и его улыбка стала шире. Он наслаждался этим. Наслаждался тем, как рушится мой мир. — Ты думаешь, кто-то видел, как я тебя забрал? В том темном, забытом богом переулке? — он сделал шаг ко мне. — Ты думаешь, кто-то посмеет дать показания против меня, даже если бы и видел? Он сделал еще шаг. Расстояние между нами таяло. — Твой отец будет искать тебя. Он перевернет весь город. Будет звонить твоим подругам, проверять больницы, морги. Он будет сходить с ума от страха и неизвестности. Он будет представлять себе самые ужасные вещи. И знаешь, кто положит конец его мучениям? Он остановился прямо передо мной. Ледяная пустота начала заполнять мою грудь, вытесняя все остальные чувства. Я уже знала ответ. — Я, — выдохнул он мне в лицо. — Он узнает, когда я сочту нужным ему сообщить. Когда его отчаяние достигнет нужной точки. Я позвоню ему сам. И опишу в деталях, как его маленькая принцесса провела время. Осознание обрушилось на меня с силой товарного поезда. Это было не просто похищение. Это была пытка, продуманная и жестокая. И я была ее главным инструментом. В этой игре мой отец — не спаситель. Он такая же жертва, как и я. Слезы беспомощности и ужаса навернулись на глаза. Я отшатнулась, но он поймал меня за подбородок, заставляя смотреть на него. Его пальцы были на удивление теплыми на моей холодной коже. — Не смей плакать, — его голос стал тихим и твердым, как сталь. Он снова снял очки, и его невозможные глаза впились в мои. — Ты должна кое-что понять, Сана. Ты не заложница, за которую я буду требовать выкуп. Деньги твоего отца меня не интересуют. Ты — трофей. Символ того, что я взял то, что он ценил больше всего на свете. С этого дня для всего мира, и в первую очередь для него, ты не дочь Нанами Кенто. Ты — женщина Годжо Сатору. Последняя фраза прозвучала как клеймо. Он отпустил меня так резко, что я пошатнулась. — А теперь иди. Вторая дверь слева. Там твоя комната. Отдыхай. Завтра будет длинный день. Нам нужно будет выбрать тебе новый гардероб. Тот, что будет соответствовать твоему новому статусу. Он отвернулся, снова направляясь к бару, словно наш разговор был самой обыденной вещью на свете. Я стояла посреди огромной, роскошной комнаты, глядя на миллионы огней за окном. Но я больше не видела их красоты. Я видела лишь прутья самой большой и страшной клетки, которую только можно было вообразить. И я была в ней совершенно одна. Мой последний щит, вера в отцовское всемогущество, был разбит вдребезги. Слова Годжо повисли в воздухе, как ядовитый туман. Комната. Отдыхай. Привыкай. Но я не могла. Как только тяжелая дверь моей новой спальни закрылась за мной, я перестала быть парализованной от страха куклой и превратилась в загнанного в угол зверька. Я бросилась к двери. Никакого замка с моей стороны. Конечно. Зачем запирать сокровище, если вся шкатулка — неприступная крепость? Я дергала ручку, толкала плечом, но массивная дверь из темного дерева не поддалась ни на миллиметр. Окна. Я подбежала к ним. Они были такими же панорамными, как и в гостиной, открывая вид на другую часть города, на реку, перечеркнутую нитями мостов. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Пятьдесят какой-то этаж. Прыгать — верная смерть. Я провела руками по раме, ища защелку, ручку, хоть что-нибудь. Ничего. Стекло было впаяно в раму намертво. Герметично. Как в аквариуме. Паника начала сдавливать горло. Я заставила себя дышать. Глубоко. Раз. Два. Три. Отец учил меня этому. «Никогда не позволяй эмоциям взять верх над разумом, Сана. Разум — твое главное оружие». Оружие. Сейчас мой разум был похож на испуганного ребенка, мечущегося в темноте. «Что-то делать», — прошептала я сама себе. Мысль билась в черепе, настойчивая, как дятел. Нельзя сдаваться. Нельзя становиться его трофеем. Я начала систематический осмотр. Комната была огромной и такой же безликой, как и весь пентхаус. Широкая кровать, гардеробная, ванная комната. Все самое лучшее, самое дорогое, самое бездушное. Я проверила вентиляционные решетки — они были крошечными, закрытыми на специальные болты. Простучала стены в поисках пустот. Ничего. Мой взгляд упал на гардеробную. Она была пуста, если не считать нескольких шелковых халатов и пары тапочек. Моя одежда, в которой я сбежала, валялась на полу жалким комочком. Я подняла ее. Простая темная футболка, джинсы. Одежда невидимки. Идея, слабая и отчаянная, зародилась в моей голове. Уборщицы. Ты права, моя внутренняя я. В таком огромном месте должен быть обслуживающий персонал. Уборщицы, доставка еды, технические службы. Они — ключ. Они входят и выходят. Их не замечают. Если я смогу достать их униформу, спрятать волосы, опустить голову... Это шанс. Рискованный, почти безумный, но шанс. План начал обретать форму. Нужно наблюдать. Узнать их расписание. Когда они приходят? Сколько их? Где они оставляют свои вещи? Мне нужно быть терпеливой. Тихой. Незаметной. Я должна играть роль покорной пленницы, чтобы усыпить его бдительность. Заставить его поверить, что я смирилась. Измотанная страхом и адреналином, я рухнула на кровать, которая казалась холодной, как могильная плита. Я не спала, а лишь проваливалась в тяжелую, липкую дрему, из которой меня вырвал луч утреннего солнца. Тишина. В квартире стояла неестественная, абсолютная тишина. Я осторожно, стараясь не издать ни звука, приоткрыла дверь своей комнаты. Гостиная была залита светом, но пуста. Никаких следов завтрака, никакой прислуги. Стол был идеально чистым, как и вчера. Я на цыпочках прошла по квартире. Осмотрела кухню — сверкающая сталь и мрамор, полный холодильник, но ни единого признака того, что здесь кто-то готовил. Я искала подсобные помещения, шкафы для инвентаря уборщиц. Ничего. Все было гладким, монолитным, без единой лишней двери. И тогда я подошла к главному входу, к тому месту, где находился лифт. Это была не дверь в привычном понимании. Просто гладкая панель, сливающаяся со стеной. И рядом с ней, на уровне руки, светился маленький синий огонек. Это был биометрический сканер. Сканер отпечатков пальцев. Холод сковал мое сердце. Никаких ключей. Никаких кодов, которые можно подсмотреть. Никаких уборщиц с картами-пропусками. Этот лифт, единственный выход из этой небесной тюрьмы, открывался только для одного человека в мире. Для него. — Ищешь путь к свободе? Его голос раздался прямо за моей спиной. Я вскрикнула и резко обернулась. Годжо Сатору стоял, прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками. На нем была простая черная футболка и спортивные штаны. Без очков его глаза казались еще более яркими и пронзительными при дневном свете. Он держал в руке чашку с кофе, и от него исходил аромат свежесваренных зерен. Он наблюдал за мной. Как долго? — Это похвальное упорство, признаю, — сказал он с ленивой усмешкой, отталкиваясь от стены и подходя ко мне. — Но немного наивно. Ты ведь не думала, что я оставлю дверь открытой? Он подошел к панели и, не глядя, приложил к сканеру большой палец. Раздался тихий звуковой сигнал, и панель бесшумно отъехала в сторону, открывая кабину лифта. — Видишь? Только для хозяина, — он посмотрел на меня, и в его глазах блеснул холодный огонь. — И для тех, кого хозяин решит взять с собой. Он убрал палец, и дверь с такой же бесшумной окончательностью закрылась, отрезая меня от мира. — Твоя идея с сотрудниками была милой. Классика жанра. Но я не держу здесь прислугу. Все автоматизировано. Чистоту наводят роботы по ночам. Еду доставляет один и тот же проверенный человек, который оставляет ее внизу, в специальном боксе. Никто посторонний сюда не поднимается. Никогда. Каждое его слово было молотом, разбивающим мои хрупкие надежды в пыль. Он все продумал. Он знал, о чем я подумаю. Он был на десять шагов впереди. — Не трать силы, Сана, — сказал он, проходя мимо меня на кухню. Его тон был обманчиво-мягким, почти заботливым, и от этого становилось еще страшнее. — Не пытайся разбить окна, они пуленепробиваемые. Не ищи другие выходы, их нет. Просто прими это. Чем быстрее ты это сделаешь, тем легче нам обоим будет. А теперь иди умойся. Через час приедет стилист. Твое превращение в женщину Годжо Сатору начинается сегодня. Я искала свободу. А теперь оказалась в пуленепробиваемой клетке. Мне хотелось выть от отчаяния. Страх куда-то испарился. Осталась ярость. —Лучше убей меня! Я никогда не буду твоей женщиной, твоим трофеем! Кто ты такой чтобы играть человеческими жизнями?! Приди в себя напыщенный нарцисс. И своих стилистов засунь себе в одно место! Мои слова, ядовитые и отчаянные, повисли в звенящей тишине пентхауса. Я стояла, тяжело дыша, ощущая, как по щекам катятся горячие, злые слезы. Впервые в жизни я кричала на кого-то. Впервые в жизни я позволила ярости вырваться наружу, сметая остатки воспитанности и страха. Я вложила в этот крик всю боль своего заточения, всю ненависть к этому человеку, который играл моей жизнью, словно своей собственностью. Годжо Сатору не шелохнулся. Он просто смотрел на меня, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Он допил свой кофе одним медленным глотком, поставил чашку на мраморную столешницу и лишь потом, спустя вечность, на его губах появилась ленивая, задумчивая улыбка. — Вот оно, — сказал он тихо, почти с удовлетворением. — Я уж было начал думать, что Нанами вырастил говорящую фарфоровую куклу. А оказывается, у нее есть когти. Он медленно двинулся ко мне. Не угрожающе, а с любопытством исследователя, который обнаружил новый, интересный вид. Я инстинктивно отступила на шаг, пока не уперлась спиной в холодное стекло панорамного окна. Он остановился в шаге от меня, не нарушая моего личного пространства, но заполняя собой все вокруг. — Убить тебя? — он склонил голову набок, словно пробуя эту мысль на вкус. — Сана, это было бы так... скучно. И совершенно невыгодно. Сломанные игрушки не приносят радости. А ты, — он обвел меня взглядом с головы до ног, — ты принесешь мне очень много радости. Его спокойствие пугало больше, чем если бы он закричал в ответ. Моя ярость разбивалась о его ледяное самообладание, как волна о скалу. — Напыщенный нарцисс? — он тихо рассмеялся, и этот смех был искренним. — Пожалуй. Но ты упускаешь главное: я нарцисс, у которого есть все основания им быть. Я не играю человеческими жизнями, милая. Я ими владею. Это разница, которую твой отец, при всей его деловой хватке, так и не смог уяснить. Он сделал еще один, последний шаг, и теперь стоял так близко, что я могла видеть свое искаженное отражение в линзах его очков. Его голос стал ниже, почти интимным, и от этого по спине пробежал холодок. — Твоя ярость... она прекрасна. Честно. Гораздо интереснее, чем твои слезы. Но она бесполезна. Ты можешь кричать, можешь ненавидеть меня, можешь даже попытаться ударить, — он на мгновение замолчал, словно предлагая мне это сделать. — Но каждое твое слово, каждое твое действие неповиновения я буду рассматривать как просьбу. Просьбу сделать жизнь твоего отца немного... сложнее. Мое дыхание замерло в груди. — Ты ведь не хочешь, чтобы у твоего драгоценного папочки внезапно возникли проблемы с налоговой? Или чтобы один из его грузовых кораблей случайно затерялся в море? Или чтобы его партнер, отец твоего жениха, вдруг решил, что сделка с Нанами Кенто слишком рискованна? Он говорил это спокойно, почти буднично, как будто обсуждал погоду. И именно поэтому это было так ужасно. Это не были пустые угрозы. Это был план действий. Он протянул руку и стер слезу с моей щеки тыльной стороной пальцев. Его прикосновение было легким, почти невесомым, и от этого еще более омерзительным. — Так что, нет, Сана. Я не засуну своих стилистов себе куда-то. Они приедут. А ты будешь с ними мила. Ты выберешь себе платья, туфли и драгоценности. Ты станешь самой красивой женщиной в этом городе. Моей женщиной. И каждый раз, когда твой отец будет видеть твои фотографии в светской хронике, он будет вспоминать, что проиграл. Что я забрал у него самое дорогое. Он убрал руку и отступил на шаг, давая мне возможность дышать. — Твой бунт окончен. Он был ярким, но коротким. А теперь у тебя есть сорок минут, чтобы привести себя в порядок и встретить гостей с улыбкой. Ты ведь умная девочка. Ты ведь не хочешь проверять, насколько далеко я готов зайти, правда? Он развернулся и пошел в другую часть пентхауса, оставив меня одну. Ярость иссякла, оставив после себя лишь выжженную, звенящую пустоту и ледяное, всепоглощающее чувство бессилия. Он был прав. Я не была заложницей. Я была оружием, направленным прямо в сердце моего отца. И каждое мое неверное движение могло спустить курок. Злость — это горячий, расплавленный металл. Он заполнил пустоту, оставленную страхом, и обжег меня изнутри. Мой отец. Мысль о нем, о его чести, о его любви, была последним, что у меня осталось. Он бы выбрал смерть, а не позор. И если я не могу выбрать свободу, я выберу его путь. Я не стану орудием унижения для человека, который посвятил мне всю свою жизнь. Руки действовали сами. Рядом со мной на низкой полке из черного мрамора стояла тяжелая фарфоровая ваза — произведение искусства стоимостью, вероятно, больше, чем годовой доход обычного человека. Холодный, гладкий фарфор лег в ладонь. На мгновение я ощутила ее вес, ее идеальную форму. А потом, с криком, вырвавшимся из самой глубины моей души, я вложила в бросок всю свою ярость, все свое отчаяние, всю свою боль. Ваза полетела, вращаясь в солнечном свете, прямо в спину Годжо Сатору. Время замедлилось. Он не обернулся. Он не ускорил шаг. За долю секунды до того, как ваза должна была с оглушительным треском разлететься на тысячи осколков о его позвоночник, его рука метнулась назад. Это было невозможное, нечеловеческое движение — слишком быстрое, слишком точное. Он не смотрел. Он просто знал. Его пальцы сомкнулись вокруг горлышка вазы. Не было ни звука удара, ни звона фарфора. Лишь тихий шорох его рукава. Ваза замерла в его руке, целая и невредимая. Он остановился. На несколько секунд он просто стоял ко мне спиной, держа в руке мое неудавшееся оружие. Тишина в пентхаусе стала плотной, удушающей. Я слышала, как кровь стучит у меня в висках. Затем он медленно, очень медленно повернулся. Улыбки не было. Его лицо превратилось в маску из ледяного, отстраненного спокойствия. Вся игривость, вся ленивая насмешливость исчезли без следа. Его глаза, лишенные защиты темных очков, смотрели на меня, и в их синеве больше не было неба. Там была бездна. Древняя, холодная и абсолютно безжалостная. Я впервые увидела его по-настоящему. Не эксцентричного главу мафии. А нечто куда более страшное. — Ты думаешь, твой отец предпочел бы умереть? — его голос был тихим, ровным, и от этого по моей коже поползли мурашки. — Какая трогательная, детская наивность. Ты думаешь, ты знаешь, что такое страдание? Что такое унижение? Он сделал шаг ко мне, держа вазу так, словно это был бокал с вином. — Позволь, я тебе объясню. Я пришлю ему эту вазу. Нет, не всю. Один маленький осколок. В красивой бархатной коробочке. С запиской: «Ваша дочь сегодня была не в настроении. Но не волнуйтесь. Это всего лишь первая вещь, которую она сломала». Он сделал еще шаг. Я хотела отступить, но мои ноги словно вросли в пол. — А на следующей неделе, когда он будет на грани, я пришлю ему прядь твоих волос. С другой запиской: «Она так сильно плакала, что пришлось ее немного подстричь, чтобы слезы не мешали ей видеть». А потом, может быть, ноготь. Или фотографию, где ты будешь улыбаться так, словно ты самая счастливая женщина на свете. И он будет смотреть на нее и сходить с ума, пытаясь понять, что я с тобой сделал. Он подошел к полке и с преувеличенной аккуратностью поставил вазу на место. Идеально ровно. Словно ничего не произошло. Этот жест был страшнее любого удара. Он стирал мой бунт, превращая его в ничто. — Ты не понимаешь, Сана, — прошептал он, снова поворачиваясь ко мне. — Его быстрая смерть — это милосердие. Я не милосерден. Я заставлю его жить. Жить и каждый день видеть, как его сокровище, его гордость, его единственная дочь принадлежит мне. Как она носит мою одежду, ест за моим столом и спит в моей постели. Я не просто заберу его деньги и бизнес. Я выжгу его душу дотла, используя тебя как топливо. Он подошел вплотную и наклонился так, что его губы были в сантиметре от моего уха. — Так что нет. Убивать тебя я не стану. Это было бы слишком просто. Это было бы подарком для вас обоих. Он выпрямился и жестко взял меня за подбородок, заставляя поднять голову. Его ледяные глаза впились в мои. — Ты больше никогда. Слышишь? Никогда не будешь ничего кидать в меня. Следующий раз, когда ты поднимешь на меня руку, я сломаю не вазу. Я сломаю что-то, что дорого твоему отцу. И я начну с его ног. Ясно? Я не могла говорить. Я могла лишь смотреть в эту ужасающую синеву и чувствовать, как последняя капля моей ярости испаряется, оставляя после себя только липкий, всепоглощающий ужас. Я впервые в жизни поняла, что есть вещи страшнее смерти. И я смотрела одной из них прямо в глаза. Я медленно кивнула. — Вот и хорошо, — он отпустил меня, и его лицо снова приняло отстраненно-вежливое выражение. — У тебя осталось двадцать минут. Не заставляй стилистов ждать. Они этого не любят. Мои руки дрожали, но я не обращала на это внимания. Я опустилась на колени среди сверкающих осколков, не чувствуя, как острые грани впиваются в кожу. Я выбрала самый крупный, самый острый, похожий на кинжал из застывшего света. Он идеально лег в мою ладонь, холодный и смертоносный. Всего одно движение. Сонная артерия. Быстро и почти безболезненно. Отец учил меня анатомии, как бы странно это ни звучало. Он всегда говорил, что знание — это сила. Ирония судьбы. Сейчас знание подарит мне не силу, а покой. «Прости, папа», — прошептала я, поднося осколок к своей шее. Я чувствовала, как бешено пульсирует под кожей кровь. Моя жизнь. Я закрою глаза и все закончится. Он не победит. Я зажмурилась, прижимая острый край к нежной коже… И в то же мгновение моя рука была схвачена в тиски из стали. Воздух в ванной комнате сместился. Я не слышала, как он вошел. Не было ни шагов, ни скрипа двери. Он просто материализовался из тишины, как призрак. Его реакция была нечеловеческой. Словно он двигался в другом измерении, где время течет иначе. Я открыла глаза. Годжо Сатору стоял надо мной на коленях, его лицо было в сантиметрах от моего. Очков не было. Его синие глаза горели яростным, ледяным огнем. В них больше не было ни капли насмешки или превосходства. Там была чистая, незамутненная ярость. — Ты… — прошипел он, и его голос был ниже и опаснее, чем когда-либо. — Что. Ты. Делаешь? Его пальцы сжали мое запястье с такой силой, что я вскрикнула. Осколок выпал из моей ослабевшей руки и со звоном ударился о мраморный пол. Он не обратил на это внимания. Его вторая рука схватила меня за плечи и с неимоверной силой впечатала в стену. Я ударилась затылком, и в глазах на мгновение потемнело. — Я не позволю! — закричала я, пытаясь вырваться. — Я не буду… В тот момент, когда его пальцы сжались на моих плечах, инстинкт, древний и дикий, взял верх. Я откинула голову назад и, не раздумывая, впилась зубами в предплечье, которое держало меня. Я вложила в этот укус всю свою ненависть и отчаяние, до боли в челюсти, до металлического привкуса крови на языке. На долю секунды его хватка ослабла. Он издал короткий, резкий звук — не крик, а сдавленное шипение от боли и, что самое главное, от удивления. Этого было достаточно. Я вырвалась и, не глядя, кинулась на пол, к россыпи блестящих осколков. Мне нужно успеть. Просто дотянуться, схватить, закончить. Пальцы скользнули по холодному мрамору, цепляя мелкие, как лед, крошки. Вот он, еще один крупный кусок. Я почти схватила его… Тень накрыла меня. Прежде чем мои пальцы успели сомкнуться на моем спасении, меня с чудовищной силой прижало к полу. Он не просто схватил меня — он навалился всем своим весом, придавив меня к осколкам, которые тут же впились в мои ладони, колени и щеку. Тяжесть выбила воздух из моих легких. Я не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть. Я была раздавлена. Его рука железной хваткой сгребла мои запястья над головой, прижимая их к полу. Другая рука легла мне на затылок, вжимая мое лицо в холодный, усыпанный стеклом мрамор. — Глупая… — прорычал он мне прямо в ухо, и его дыхание было горячим и прерывистым от ярости. — Какая же ты глупая, упрямая девочка! Я забилась под ним, как пойманная птица, но это было бесполезно. Он был сильнее, тяжелее. Каждый мой рывок лишь заставлял осколки глубже впиваться в кожу. Боль была острой, но она меркла по сравнению с удушающим отчаянием от моего полного, абсолютного провала. — Ты думала, я позволю тебе?! — Его голос гремел, отражаясь от стен ванной. Он больше не играл. Маска слетела. Это была чистая, первобытная ярость собственника, у которого посмели отнять его вещь. — Ты думала, я дам тебе так просто сбежать?! Твоя жизнь, — он придавил меня еще сильнее, заставляя меня захрипеть, — принадлежит мне! Твоя смерть — тоже! Ты умрешь только тогда, когда я этого захочу! Ты поняла меня?! Слезы унижения и боли текли из моих глаз, смешиваясь с кровью из порезов на щеке. Я не могла ответить. Я могла только лежать, распятая на полу собственной тюрьмы, под тяжестью своего тюремщика, и слушать, как он выносит мне приговор. Он рывком поднял меня с пола, словно я была тряпичной куклой. Мои ноги подкосились, и я бы упала, если бы он не держал меня за предплечья. Кровь стекала по моим рукам и ногам, капая на белый мрамор. Он посмотрел на свои руки, потом на меня, всю в крови и слезах. Его грудь тяжело вздымалась. Ярость в его глазах медленно уступала место чему-то другому. Холодному, расчетливому и еще более страшному. — Хорошо, — сказал он тихо, и это спокойствие после бури было оглушающим. — Ты не хочешь играть по-хорошему. Будем играть по-плохому. Он поволок меня из ванной, оставляя за нами кровавый след. Он втолкнул меня в спальню и бросил на кровать. — Ты хотела умереть. Ты хотела боли. Что ж, я не могу позволить тебе первое. Но со вторым я могу помочь. Он ушел, на секунду оставив меня одну. Я лежала на шелковом покрывале, дрожа, не в силах пошевелиться. Он вернулся с аптечкой в руках. — Раз ты так стремишься причинить себе вред, — сказал он, открывая ее и доставая антисептик, — давай посмотрим, как тебе понравится, когда это делаю я. Он сел на край кровати, безжалостно схватил мою руку и полил жгучей жидкостью на порезы. Я закричала от боли. — Тихо, — приказал он. — Это цена твоего бунта. И поверь мне, Сана, — он поднял на меня свои безжалостные синие глаза, пока его руки обрабатывали мои раны с грубой, почти жестокой эффективностью, — это только начало. Ты научишься ценить свою жизнь. Даже если мне придется превратить ее в ад, чтобы ты это поняла. —Я не стану твоей куклой. Никогда. Я каждую секунду буду противостоять тебе. Каждый момент. Даже если ты привяжешь меня к цепи. Я лучше откушу свой язык и умру от кровопотери, чем буду в твоих руках! Мои слова, пропитанные ядом и последней крупицей воли, ударились о него, но не произвели эффекта. Он даже не вздрогнул. Закончив перевязывать последнюю рану на моей ладони, он затянул бинт с нарочитой, болезненной тугостью. Затем он поднял голову и улыбнулся. Это была не та ленивая, насмешливая ухмылка, которую я видела раньше. Это была улыбка абсолютного, всепоглощающего безумия. Улыбка художника, которому только что подсказали гениальный и жестокий финальный штрих для его шедевра. — Откусить свой язык… — прошептал он, смакуя мои слова. — Умереть от кровопотери. Сана, это самое блестящее, что я от тебя слышал. Правда. Так трагично. Так поэтично. Он отпустил мою руку и поднялся. Он прошелся по комнате, словно обдумывая великую идею. — Давай представим это. Я захожу, а ты лежишь здесь, в луже собственной крови. Мертвая. Непокорная до самого конца. Твой последний акт противостояния. Твоя победа, так? Он резко развернулся, и его сияющие глаза впились в меня. Улыбка исчезла, сменившись выражением хищного восторга. — Нет. Это будет не твоя победа. Это будет моя. Он подошел к кровати и навис надо мной. Я инстинктивно вжалась в подушки, пытаясь отползти от этой ауры чистого ужаса. — Потому что я не оставлю твое тело здесь гнить. О нет. Я вызову лучших гримеров и бальзамировщиков. Я одену тебя в самое роскошное белое платье, которое только можно купить за деньги. В твои волосы я вплету бриллианты. Я сделаю тебя самой красивой мертвой невестой в истории Японии. Его голос был тихим, вкрадчивым, рисуя картину, от которой в моей душе все заледенело. — А потом, когда ты будешь выглядеть идеально, я положу тебя в хрустальный гроб и лично доставлю к порогу дома твоего отца. Не будет никаких объяснений. Только записка. «Ваша дочь так сильно меня полюбила, что не смогла вынести даже короткой разлуки. Примите мои соболезнования». Я затрясла головой, слезы ужаса текли по щекам. — Нет… ты не можешь… — Я МОГУ! — рявкнул он, и его голос ударил, как хлыст. — Твой отец увидит тебя не как мученицу, павшую в борьбе за свою честь. Он увидит тебя как сломанную игрушку, которую я вернул, когда она мне наскучила. Твой последний акт неповиновения станет моим величайшим унижением для него. Он не сможет похоронить тебя с честью. Он не сможет отомстить. Он просто сломается. Твоя смерть не освободит его. Она уничтожит его. Твой благородный порыв превратится в самый изощренный и жестокий удар, который я когда-либо наносил. Он резко наклонился и схватил меня за челюсть. Его пальцы были как стальные клещи. Он заставил меня посмотреть ему в глаза. — Так что давай, — прошипел он, его лицо было в дюйме от моего. — Попробуй. Откуси свой язык. Подари мне эту возможность. Преврати свою трагедию в мой триумф. Он смотрел на меня, ожидая. И я поняла. Он победил. Он забрал у меня все. Мою свободу. Мое тело. Мое будущее. А теперь он забрал у меня даже мою смерть. Он превратил единственный мой выход в самое страшное оружие против человека, которого я хотела защитить. Я не могла умереть. Умереть — означало исполнить его самый чудовищный замысел. Я должна была жить. Жить в его аду. Мое тело обмякло. Борьба ушла из меня, оставив лишь пустоту, холодную, как космос. Я смотрела в его глаза, и в моих больше не было ничего — ни ярости, ни страха, ни надежды. Он увидел это. Увидел, как что-то внутри меня сломалось. И медленно отпустил мою челюсть. — Вот так-то лучше, — сказал он уже спокойнее, отходя от кровати. — Кажется, ты наконец начинаешь понимать правила. Ты не моя кукла, Сана. Куклы безвольны. А я хочу, чтобы ты была здесь, со мной, по своей собственной, пусть и вынужденной, воле. Чтобы каждый день ты просыпалась и делала выбор — жить. И этот выбор будет моей ежедневной победой. Он бросил взгляд на часы. — Стилисты опоздали. Я их уволю. Завтра придут новые. А сейчас отдыхай. Тебе нужно набраться сил. Впереди у нас с тобой очень, очень долгая жизнь. Никогда. Это слово билось в моем черепе, как пойманная в клетку птица. Никогда. Я лежала на шелковом покрывале, глядя в потолок. Пустота внутри меня была абсолютной. Он не просто победил. Он выжег саму землю, на которой я пыталась сражаться. Он взял мой последний акт неповиновения, мою смерть, и превратил его в свой самый изощренный инструмент пытки для моего отца. Я не могла умереть. Но я не могла и жить так. И тогда, в этой выжженной пустыне моего отчаяния, что-то шевельнулось. Хаотичная, безумная мысль, похожая на дикую лошадку, пронеслась в моей голове. Мой мозг, лихорадочно искавший выход, зацепился за нее. Обмануть его. Он видит меня насквозь. Он предугадывает мои действия. Он читает мой страх и мою ярость, как открытую книгу. Но что, если я начну писать в этой книге новую главу? Главу, которую он не сможет предсказать, потому что она будет основана не на ненависти, а на том, чего он, возможно, никогда по-настоящему не знал. Чудовище умеет любить? Я не знала ответа. Но это было неважно. Важно было то, поверит ли он, что я способна полюбить его. Идея, чудовищная и гениальная в своей простоте, расцвела в моей голове, как ядовитый цветок. Что, если я заставлю его поверить? Не сразу. Медленно. Ненавязчиво. Сначала я буду играть сломленную, покорную жертву. Потом — благодарность за его «заботу». Потом — робкую привязанность. Доверие. И, наконец, любовь. Страстную, всепоглощающую любовь, которая затуманит его разум, усыпит его бдительность, заставит его поверить, что он покорил не только мое тело, но и мою душу. А потом… Когда он будет спать рядом со мной, беззащитный и умиротворенный своей полной победой… Я воткну кинжал ему прямо в сердце. Мои губы сами собой растянулись в улыбке. Я почувствовала, как она искажает мое лицо, заплаканное и испачканное кровью. Это была не улыбка радости. Это была улыбка сумасшедшей, нашедшей смысл в своем безумии. Улыбка охотника, который только что понял, как заманить в ловушку самого опасного хищника в мире. Это будет идеальный реванш. Я не просто убью его. Я заставлю его перед смертью поверить в ложь, подарю ему фальшивое счастье, а потом вырву его вместе с жизнью. Я избавлю от него и себя, и отца. Убью двух зайцев одним ударом, как он любит говорить.