Оковы

Я медленно села на кровати. Боль в порезах была острой, но теперь она стала моим якорем, моим напоминанием. Годжо Сатору все еще стоял в комнате, наблюдая за мной. Он ожидал увидеть слезы, пустоту, полное поражение. И он их видел. Но он не мог видеть тот холодный, темный огонь, который разгорелся в моей душе. Я подняла на него глаза. Я позволила слезам снова наполнить их, но на этот раз они были инструментом. Я позволила своему подбородку дрожать. — Вы… вы правы, — прошептала я, и мой голос был полон именно того надлома, который он хотел услышать. — Я… я не хочу, чтобы с отцом что-то случилось. Я… поняла. Я опустила взгляд, как подобает побежденной. На его лице отразилось чистое, незамутненное торжество. Он видел то, что хотел видеть: сломленную девочку, принявшую свою судьбу. Он не видел актрису, которая только что начала играть главную роль своей жизни. — Вот и хорошо, — сказал он, его голос снова стал ленивым и снисходительным. — Я рад, что мы пришли к пониманию. Снаружи я была развалиной. Покорной, сломленной игрушкой. Но внутри я точила свой кинжал. Игра началась. И теперь я знала правила. И я знала, каким будет ее финал. ••• Следующий день начался не с криков, а с тишины. И эта тишина была страшнее. Я проснулась от того, что в комнату бесшумно вошли несколько человек. Мужчина и две женщины, одетые в элегантную черную униформу. Новые стилисты. За ними, как тень, вошел Годжо. Он был одет в дорогой повседневный костюм, и на его лице снова была та ленивая, самоуверенная ухмылка. Он окинул меня взглядом, лежащую в постели, и удовлетворенно кивнул своим людям. — Она ваша. Сделайте из нее королеву. Вчера я бы кричала, брыкалась, швырялась вещами. Сегодня я была другой. Я медленно села на кровати, позволяя шелковому одеялу соскользнуть с плеч. Я не смотрела на Годжо. Я смотрела на свои перевязанные ладони. Я сжала кулаки, чувствуя, как бинты впиваются в кожу, напоминая о боли. О моем провале. О моем новом пути. Я молча встала и позволила им делать свою работу. Я стала хрустальной куклой. Они измеряли меня, крутили, прикалывали к моей простой ночной рубашке образцы тканей. Их руки были прохладными и профессиональными, они не видели во мне человека, только холст. И это было идеально. Я была послушной. Я была тихой. Я отвечала на их вопросы односложно: «Да», «Нет», «Мне все равно». Годжо наблюдал за всем этим из кресла, закинув ногу на ногу и листая что-то в своем телефоне. Время от времени он поднимал глаза, и я чувствовала его взгляд на себе. Он проверял меня. Искал трещину в моей покорности, искру вчерашнего бунта. Он не находил ничего. Я была пуста. Я была сломлена. Я была идеальной пленницей. И с каждой минутой моего молчаливого послушания, я видела, как напряжение в его плечах спадает, сменяясь скучающим самодовольством хищника, который наконец-то усмирил свою добычу. Каждый их жест, каждое прикосновение было для меня унижением. Но снаружи я была спокойна. А внутри, с каждым метром шелка, с каждой примеркой бриллиантового колье, я точила свой невидимый кинжал. «Это платье подчеркнет ее талию», — говорил стилист. Я запомню, где у тебя сонная артерия, — думала я. «Эти серьги идеально подходят к цвету ее глаз». Я запомню, как ты дышишь во сне. День превратился в сюрреалистический парад роскоши. Мне принесли завтрак — изысканные блюда, которые на вкус были как пепел. Я ела. Медленно, покорно, под его вкрадчивым взглядом. К вечеру моя комната превратилась в бутик от кутюр. На вешалках висели платья, на полках стояли десятки пар туфель, на бархатных подставках сверкали украшения. Стилисты, закончив работу, поклонились и так же бесшумно исчезли. Я подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела незнакомка. Волосы были уложены мягкими волнами, на лице был легкий макияж, скрывающий синяки и царапины. На мне было простое, но невероятно элегантное темно-синее шелковое платье. Я была прекрасна. Я была экспонатом. — Идеально, — раздался за спиной голос Годжо. Он подошел и встал позади меня. Мы смотрели на наше отражение в зеркале. Высокий, могущественный мужчина и его прекрасный, покорный трофей. Идеальная картина. Отвратительная ложь. — Сегодня мы поужинаем вместе, — сказал он. Это был не вопрос. — Я хочу отпраздновать начало нашей новой жизни. Его рука легла мне на талию. Я вздрогнула. Всем моим существом я хотела отшатнуться, ударить, закричать. Но я заставила себя замереть. Я позволила его руке лежать на мне. Я выдержала это прикосновение, превратив внутренний крик в едва заметную дрожь ресниц. Он, должно быть, принял это за страх. И это было хорошо. Ужин проходил в полной тишине за огромным столом с видом на ночной город. Он ел с аппетитом. Я же заставляла себя проглотить каждый кусок. — Твоему отцу, должно быть, сейчас нелегко, — внезапно сказал он, нарушая тишину. Он проверял меня. Снова. Я медленно подняла на него глаза. В них не было ненависти. Только печаль. Пустая, выжженная печаль. — Пожалуйста… не надо, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Не говорите о нем. Я опустила вилку. Я больше не могла есть. Я просто сидела, глядя в свою тарелку. Кажется, мой ответ его удовлетворил. Он увидел не сопротивление, а боль. Он увидел слабость. Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. Его рука была горячей. Я не отдернула свою. Я позволила ей лежать под его ладонью, холодной и безжизненной. — Скоро ты забудешь о нем, — сказал он мягко. — У тебя будет новая жизнь. Новая семья. Он говорил о себе. Я медленно, очень медленно, подняла на него взгляд. Я смотрела ему прямо в глаза всего секунду. Секунду, за которую я вложила в свой взгляд всю ту робость, страх и… зарождающуюся зависимость, которую только могла изобразить. А потом я испуганно отвела глаза, словно не смела выдержать его взгляд. Я увидела в его отражении в окне, как уголок его губ дрогнул в едва заметной, довольной улыбке. Он попался. Он поверил. Когда я вернулась в свою комнату, я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Мое тело трясло. Я сползла на пол, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. Это было отвратительно. Это было невыносимо. Каждое мгновение было пыткой. Но это работало. Я посмотрела на свои перевязанные руки. Моя неудавшаяся попытка самоубийства стала моим лучшим прикрытием. Он думает, что сломал меня. Он думает, что я выбрала жизнь под его гнетом, чтобы спасти отца. Пусть думает. Терпение. Моим новым оружием станет терпение. И я буду самым терпеливым охотником, которого этот мир когда-либо видел. Прошла неделя. Неделя, которая тянулась, как вечность, и пролетела, как одно серое, мучительное мгновение. Я жила по его расписанию, дышала по его разрешению. Моя жизнь превратилась в ритуал. Утро начиналось с безмолвного завтрака под его наблюдением. Днем приходили учителя — не по математике или истории, а по этикету, по искусству, по каллиграфии. Он лепил из меня идеальную спутницу, образованную и утонченную, чьим единственным предназначением было украшать его жизнь. Я училась. Я впитывала все, как губка. Каждое знание могло стать оружием. Вечерами мы ужинали. Иногда в тишине. Иногда он говорил. Рассказывал о своих врагах, о своих победах, о том, как рушатся империи, построенные такими людьми, как мой отец. Он говорил об этом с ленивым безразличием, словно обсуждал шахматную партию. И я слушала. Я запоминала имена, компании, детали. Я строила в своей голове карту его мира, ища в ней уязвимые места. Я ни разу больше не повысила на него голос. Я не плакала. Я была идеальной. Сломленной. Покорной. Я научилась контролировать свое тело: не вздрагивать, когда он случайно касался моей руки, не отводить взгляд, когда он смотрел на меня. Я стала зеркалом, отражающим то, что он хотел видеть. И он начал мне доверять. Я видела это в том, как он перестал постоянно наблюдать за мной, оставляя меня одну в гостиной с книгой. В том, как он начал вести деловые разговоры по телефону в моем присутствии, не заботясь о том, что я могу что-то услышать. Моя покорность усыпляла его. Его эго, его уверенность в собственной неотразимой силе и в моей полной сломленности были моими главными союзниками. Однажды вечером он вошел в мою комнату без стука. Я сидела у окна, глядя на город. — Сегодня мы выходим в свет, — объявил он. — Будет прием у одного банкира. Ты пойдешь со мной. Мое сердце пропустило удар, но я не показала этого. Я медленно обернулась. — Как скажете, — тихо ответила я. — На кровати лежит платье. Будь готова через час. Он вышел. На кровати лежала коробка. В ней, на подушке из черного шелка, покоилось платье из темно-красного бархата. Оно было невероятно красивым. И невероятно откровенным. С открытой спиной и глубоким вырезом, который не оставлял простора для воображения. Это было не просто платье. Это было клеймо. Заявление. «Посмотрите все, она принадлежит мне». Я надела его. Я позволила присланной горничной уложить мои волосы и нанести макияж. Когда я посмотрела в зеркало, я увидела женщину, которую не знала. Опасную, манящую, с потухшим взглядом. Идеальную куклу Годжо Сатору. Когда я вышла в гостиную, он ждал меня. Он окинул меня долгим, оценивающим взглядом, и в его глазах я впервые увидела нечто большее, чем простое чувство собственности. Это было восхищение. Хищное, мужское восхищение. — Ты превзошла мои ожидания, — сказал он, и в его голосе прозвучали новые, мурлыкающие нотки. Он подошел и вложил в мою руку свою. — Держись за меня. И не говори ни с кем, если я не разрешу. Вечер стал апофеозом моего унижения и величайшим испытанием моего актерского мастерства. Зал сверкал хрусталем и бриллиантами. Люди, самые влиятельные в городе, при виде нас замолкали. Их взгляды были полны страха, любопытства и осуждения. Я чувствовала их на своей коже, как физические уколы. Я знала, что они шепчутся. «Это же дочь Нанами...», «Что он с ней сделал?», «Бедняжка...». Все знали, что Кенто ищет свою дочь, но узнав, в чьих она руках, они поняли, что им же будет хуже, если они вынесут эту информацию за пределы закрытого приема. Меня никто не собирался спасать. А я играла свою роль. Я держалась за его руку. Я смотрела на него с робким обожанием. Я улыбалась, когда он говорил мне улыбаться. Я была его тенью, его прекрасным аксессуаром. В какой-то момент он подвел меня к группе мужчин и указал на одного из них, седовласого и нервного. — Сана, познакомься, это господин Танака. Раньше он был хорошим другом твоего отца. Но недавно он понял, что дружба со мной гораздо выгоднее. Танака побледнел и поклонился так низко, что чуть не коснулся пола лбом. Я вежливо кивнула, чувствуя, как внутри меня все сжимается от ненависти. Это была демонстрация. Он показывал мне, как сокрушает мир моего отца, кирпичик за кирпичиком. На обратном пути в машине он был в приподнятом настроении. Он победил. Он показал всем свой главный трофей, и трофей вел себя безупречно. — Ты была очень хорошей девочкой сегодня, — сказал он, его голос был тихим и интимным в замкнутом пространстве автомобиля. Он протянул руку и убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы задержались на моей щеке, поглаживая кожу. Я заставила себя не отстраниться. Я заставила себя посмотреть на него. Я позволила легкому румянцу появиться на моих щеках. Я чуть прикусила губу, словно от смущения и волнения. Это было самое сложное, что я когда-либо делала. Его взгляд потемнел. Он увидел то, что я хотела, чтобы он увидел. Не страх. Не покорность. А что-то новое. Зарождающееся влечение. — Ты заслужила награду, — прошептал он, наклоняясь ко мне. Я знала, что сейчас произойдет. Мое тело кричало. Моя душа выла от отвращения. Но мой разум был холоден, как лед. Это следующий шаг. Самый страшный и самый необходимый. Чтобы убить его, я должна подобраться к нему ближе. Ближе, чем кто-либо другой. Я не закрыла глаза. Я смотрела, как его лицо приближается, как его губы касаются моих. И в тот момент, когда это произошло, я не ответила. Но и не оттолкнула. Я просто замерла, позволяя ему это сделать. Я была статуей. Холодной, податливой и абсолютно смертоносной. И он снова неправильно понял. Он принял мою неподвижность за трепет. Мой холод — за девичью робость. Когда он отстранился, в его глазах плескалось чистое торжество. Он был уверен, что и эта крепость вот-вот падет. — Пора тебе переезжать из гостевой комнаты, Сана, — сказал он тихо. — Твое место — в моей спальне. Ужас. Ледяной, липкий ужас затопил меня, поднимаясь от кончиков пальцев к самому горлу. Сердце больше не билось, оно колотилось, как пойманная в силки птица, прямо в глотке. Этого я и добивалась. Это был логичный, необходимый шаг моего чудовищного плана. Но осознание не делало реальность менее страшной. Мое тело кричало «Беги!», но разум, холодный и жестокий, отвечал «Терпи». Я должна взять себя в руки. Я должна не просто вытерпеть. Я должна победить. Я должна влюбить его в себя, чтобы потом сломать. Я медленно повернула к нему голову. Свет уличных фонарей скользил по его лицу, делая его похожим на мраморную статую. Я позволила своему взгляду быть испуганным, растерянным. — Я… — мой голос был едва слышным шепотом. — Я не… Я не закончила. Я позволила фразе повиснуть в воздухе, давая ему возможность додумать все самому. «Я не готова», «Я не такая», «Я боюсь». Любой из этих вариантов работал на меня. Он усмехнулся, но на этот раз в его усмешке было меньше насмешки и больше… снисхождения. Снисхождения победителя к своей трепещущей добыче. — Ты привыкнешь, — сказал он, и его рука снова легла на мою, мягко сжимая пальцы. — Я научу тебя. Остаток пути до пентхауса прошел в оглушающей тишине. Каждый метр, приближавший нас к его спальне, был для меня шагом на эшафот. Лифт, казалось, поднимался целую вечность. Он не отпускал моей руки, и его тепло ощущалось как клеймо. Он не повел меня в мою комнату. Он сразу направился к другой двери, той, что всегда была закрыта. Она открылась, и он ввел меня внутрь. Его спальня была похожа на него самого. Огромная, минималистичная, холодная. Панорамные окна во всю стену открывали вид на город, который казался россыпью бриллиантов на черном бархате. В центре комнаты стояла гигантская кровать, застеленная черным шелком. Алтарь его эго. И меня вели на заклание. Он отпустил мою руку и подошел к бару, наливая себе виски. Он дал мне мгновение. Мгновение, чтобы осознать. Чтобы испугаться еще больше. — Не бойся, — сказал он, обернувшись. Его голос был обманчиво мягким. — Я не сделаю тебе больно. Не сегодня. Он подошел ко мне. Я стояла посреди комнаты, как испуганный олененок, пойманный в свет фар. Мои руки похолодели. Дрожь, которую я больше не могла сдерживать, сотрясала все мое тело. Он остановился передо мной и протянул свободную руку. Он не коснулся меня. Он просто ждал. И я сделала свой ход. Медленно, с показным усилием, я подняла свою дрожащую руку и вложила ее в его. Мои пальцы были ледяными. Я посмотрела ему в глаза, и в моем взгляде было все, что он хотел там увидеть: страх, покорность, отчаяние и крошечная, едва заметная искра… доверия. Доверия жертвы к своему мучителю. — Я… я боюсь, — прошептала я, и это была единственная правда, которую я сказала ему за весь вечер. Его лицо смягчилось. Он увидел то, что я ему показала. Он увидел не актрису, а трепещущую девушку, которая наконец-то начинает ему поддаваться. — Я знаю, — сказал он, его пальцы нежно сжали мои. — Все будет хорошо. Он поднес мою руку к своим губам и легко поцеловал мои костяшки. Этот жест, который должен был быть нежным, ощущался как укус змеи. Затем он сделал то, чего я не ожидала. Он отпустил мою руку. — Иди. Ложись спать, — сказал он. — Я посплю сегодня в гостиной. Тебе нужно время, чтобы привыкнуть. Он допил свой виски, поставил стакан на стол и, не глядя на меня, вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Я осталась одна. В его спальне. В его кровати. В его запахе. Я стояла неподвижно, пока не услышала, как щелкнул замок. Он не запер меня. Он запер себя от меня. Я рухнула на колени посреди комнаты, и беззвучный крик вырвался из моей груди. Я зажимала себе рот, чтобы он не услышал. Тело сотрясали рыдания. Рыдания отвращения, ужаса и… триумфа. Он думает, что проявляет великодушие. Что он медленно приручает меня. Он не понимал. Он не просто дал мне время. Он дал мне оружие. Он показал мне, что у него есть нечто, похожее на терпение. Возможно, даже на сочувствие. Он показал мне свою слабость. Он думал, что ломает меня. Но это я начала ломать его. Сегодня я заложила первый камень. И я построю из этих камней прекрасный замок лжи, который станет его гробницей. Я должна. ••• С той ночи все изменилось. Мое переселение в его спальню стало свершившимся фактом, но он держал свое слово. Я спала в его огромной кровати одна, а он — на диване в гостиной. Этот странный, извращенный жест рыцарства был частью его игры, демонстрацией контроля и терпения. Он показывал, что может взять меня в любой момент, но предпочитает ждать моего полного и безоговорочного подчинения. Он не знал, что эта отсрочка была моим спасением, давая мне время дышать, думать и плести свою паутину. Я начала действовать тоньше. Я больше не ждала его указаний. Утром, просыпаясь раньше него, я шла на кухню и варила кофе. Когда он выходил из гостиной, хмурый и невыспавшийся, его уже ждала чашка. Я молча ставила ее перед ним и уходила, не ожидая благодарности. Я начала интересоваться вещами, которые были важны для него. Однажды, увидев на столе книгу о стратегии Го, я взяла ее. Вечером, когда он сел играть партию сам с собой, я подошла и молча стала наблюдать. — Ты что-то понимаешь в этом? — спросил он, не отрывая взгляда от доски. — Отец пытался меня научить, — тихо ответила я. — Он говорил, что это учит думать на несколько шагов вперед. Я увидела, как его пальцы, державшие черный камень, на мгновение замерли. Я упомянула отца. Но не с болью или тоской, а как факт, как далекое воспоминание. Я показывала ему, что мое прошлое тускнеет, уступая место настоящему. Его настоящему. Он не ответил, но на следующий день рядом с моей кроватью лежала другая книга — «Основы Го для начинающих». Я начала заботиться о нем. Мелочи. Я замечала, что он морщится от слишком яркого утреннего света, и стала закрывать шторы на ночь. Я видела, как он трет виски после долгих телефонных разговоров, и однажды вечером, когда он отложил телефон, я подошла к нему сзади и, не говоря ни слова, положила свои прохладные пальцы ему на виски, начав их медленно массировать. Он замер. Все его тело напряглось. Я ожидала, что он оттолкнет меня, но он этого не сделал. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и позволил мне это сделать. Мои руки дрожали от отвращения, но мои движения были плавными и нежными. В тот момент я была так близко. Я чувствовала биение его пульса под своими пальцами. Я могла бы надавить сильнее, вонзить ногти в его кожу… Но нет. Еще не время. — Откуда ты это умеешь? — спросил он тихо, когда я закончила. — Мама… Я не помню ее, но отец говорил, что она так делала для него, когда он уставал, — солгала я. Еще одна капля яда. Я связывала себя с его комфортом, вплетая в его сознание ложные образы уюта и заботы. Моя стратегия работала. Его отношение менялось. В его взгляде все реже появлялась холодная оценка и все чаще — что-то другое. Заинтересованность. Удивление. Иногда, когда он думал, что я не вижу, он просто смотрел на меня, и в его глазах было выражение, которое я не могла расшифровать. Он начал говорить со мной. Не приказами, а почти как с равной. Он мог бросить фразу о политической ситуации или о падении акций конкурирующей компании. И я отвечала. Я использовала все те знания, которые он сам в меня вкладывал. Я показывала ему, что я не просто красивая кукла, а интересный собеседник.