Оковы

Прорыв случился спустя три недели. Был дождливый вечер. Он вернулся поздно, злой и чем-то взволнованный. Он не стал ужинать, а сразу прошел к бару. Я молча наблюдала, как он наливает себе уже третий стакан виски. — Что-то случилось? — спросила я тихо. — Не твое дело, — отрезал он. Я не обиделась. Я просто подошла, взяла бутылку из его рук, налила себе немного в стакан и села напротив него. Он удивленно поднял бровь. — Я не буду спрашивать, — сказала я, глядя на янтарную жидкость. — Но я могу просто посидеть с вами. Иногда… иногда молчание помогает больше, чем слова. Мы сидели в тишине минут десять. Он пил. Я просто держала стакан. — Предательство, — вдруг сказал он, глядя в окно, на струи дождя. — Самая отвратительная вещь на свете. Человек, которому я доверял больше десяти лет. Мое сердце замерло. Я смотрела на его профиль, на жесткую линию его челюсти. И в этот момент я увидела не монстра. Я увидела человека. Одинокого, не доверяющего никому в этом мире, и только что получившего удар в спину. — Мне жаль, — прошептала я. И, к своему ужасу, поняла, что в этих словах была доля правды. Я жалела не его. Я жалела того, кто его предал. Его месть будет страшной. Он повернул голову и посмотрел на меня. Долго, изучающе. В его глазах больше не было льда. Там была усталость. И что-то еще. Уязвимость. — Почему ты это делаешь? — спросил он тихо. — Вся эта забота. Кофе. Книги. Вот он. Момент истины. Главный экзамен. Я опустила глаза. — Я не знаю, — прошептала я. — Вы… вы спасли меня. Он усмехнулся. — Спас? Я похитил тебя. — Вы спасли меня от жизни, которую я не хотела, — сказала я, поднимая на него взгляд. Мои глаза наполнились слезами, и на этот раз они были почти настоящими. — От брака без любви. От золотой клетки, в которой я задыхалась. Здесь… — я обвела взглядом роскошный пентхаус, — здесь я тоже в клетке. Но… она другая. Вы… вы по крайней мере, видите во мне человека. Вы говорите со мной. А не просто выставляете напоказ, как дорогой фарфор. Это была чудовищная ложь, построенная на крупицах правды. И она сработала. Он медленно протянул руку и коснулся моей щеки. Его прикосновение больше не обжигало. Оно было почти нежным. — Ты удивительная, — прошептал он. — Ты сломалась так красиво. Он не понял. Я не сломалась. Я перековала себя. В ту ночь он не ушел в гостиную. Он лег в кровать рядом со мной. Он просто лег, не прикасаясь, разделенный метром черного шелка. Но я чувствовала его тепло. Я слышала его дыхание. Мой враг был рядом. Моя цель была так близко. Я лежала с закрытыми глазами, а перед моим внутренним взором стоял кинжал. Скоро. Очень скоро. Яд привычки — самый медленный и самый верный. Он просачивается в кровь не обжигая, а согревая, и ты замечаешь его действие лишь тогда, когда противоядие уже кажется чем-то чужеродным и горьким. Я перестала считать дни. Они слились в рутину, где его присутствие стало константой, как вид на ночной город из окна. Он продолжал спать рядом, не прикасаясь, и этот факт, который поначалу был моей передышкой, превратился в странную форму близости. Мы делили одно пространство, один воздух, одну тишину. И в этой тишине я начала его... слышать. Он был жесток, да. Он был чудовищем, да. Но он был и невероятно умен. Его циничные комментарии о мире, который я знала лишь с парадного входа, были острыми, точными и, к моему ужасу, часто справедливыми. Он видел людей насквозь, срывая с них маски благопристойности с жестокой легкостью. И временами, слушая его, я не могла не согласиться. Однажды вечером мы смотрели новости. Выступал какой-то политик, старый партнер моего отца, пафосно рассуждая о чести и долге. Годжо, не отрываясь от своей партии в Го, лениво бросил: — Смотри, как потеет. Врет. Каждый раз, когда он говорит о «благе народа», у него блестит верхняя губа. Я заключил с ним три сделки. Он продаст собственную мать за доступ к государственным контрактам. Я посмотрела на экран. И правда, на верхней губе политика блестела крошечная капелька пота. И я вспомнила, как отец однажды назвал этого человека «скользким угрем». И я засмеялась. Это был не мой наигранный, робкий смешок. Это был короткий, искренний, вырвавшийся сам по себе смех. Звук был таким чужеродным в этой квартире, что я тут же замерла, прикрыв рот рукой. Тишина, повисшая между нами, была оглушительной. Годжо медленно поднял на меня взгляд. Его пальцы замерли над доской. Он не ухмылялся. Он просто смотрел на меня, и в его глазах было удивление. А затем на его губах появилась едва заметная, но совершенно иная улыбка. Не торжествующая, не насмешливая. Почти... теплая. — Вот видишь, — сказал он тихо. — Ты тоже это видишь. В этот момент меня замутило. Желудок свело ледяной судорогой. Яд. Я почувствовала его. Это не было отвращение к нему. Это было отвращение к себе. Я только что разделила с ним момент. Настоящий. Искренний. Мы были на одной стороне, вместе смеясь над миром. — Мне… мне нехорошо, — пролепетала я, резко вставая. — Голова болит. Я пойду… Я, шатаясь, бросилась в ванную и, закрыв за собой дверь, прислонилась к ней, тяжело дыша. Я добежала до раковины и плеснула в лицо ледяной водой. Подняв голову, я посмотрела на свое отражение. Кто эта женщина? Женщина, которая смеется шуткам своего тюремщика? Женщина, чье тело больше не кричит от ужаса при его приближении? Женщина, которая чувствует укол… понимания? Я с силой вцепилась в холодный мрамор раковины, так что костяшки пальцев побелели. «Вспомни», — приказала я себе. — «Вспомни, как он тащил тебя, окровавленную. Вспомни его слова. Вспомни, что он хочет сделать с твоим отцом». Он не изменился. Он все то же чудовище, которое играет человеческими жизнями. Это я. Я меняюсь. Я привыкаю к яду. Я начинаю видеть в клетке дом. Стокгольмский синдром. Я читала об этом. Жертва начинает сочувствовать своему агрессору. Это механизм выживания. Но я не выживать собиралась. Я собиралась убивать. Отвращение к себе было таким сильным, что я едва не закричала. Я предавала не только отца. Я предавала себя. Ту девочку, которая с отчаянием разбила зеркало, чтобы обрести свободу в смерти. Нет. Нужно взять себя в руки. Сейчас же. Этот момент слабости, этот смех — это не провал. Это предупреждение. Сигнал о том, что время на исходе. Я не могу больше ждать идеального момента. Я не могу позволить этому чувству, этому ядовитому сорняку, пустить корни глубже. Мой план должен перейти в финальную стадию. Не просто забота и покорность. Я должна соблазнить его. Заставить его желать меня не только как трофей, но и как женщину. Заставить его потерять голову, ослабить контроль. Заставить его поверить, что он нужен мне. Я вытерла лицо. Когда я снова посмотрела в зеркало, на меня глядели холодные, решительные глаза. Глаза убийцы. Сегодняшний смех был ошибкой. Но он станет моей последней ошибкой. Я не стану его очередной победой. Я стану его концом. Мой смех, та короткая, предательская вспышка искренности, стал линией, которую я не могла позволить себе пересечь снова. Отвращение к собственной слабости стало моим топливом. Я больше не могла позволить себе роскошь пассивного ожидания. Я должна была стать активным хищником в своей собственной истории. В ту ночь я не пошла сразу в спальню. Я осталась в гостиной, свернувшись в кресле с книгой, которую не читала. Я ждала, когда он закончит свои дела и, как обычно, устроится на диване. Мое тело было напряжено, как струна. Каждый удар сердца отдавался в ушах, отсчитывая секунды до начала спектакля. Когда он наконец погасил свет, оставив лишь тусклое сияние ночного города за окном, и лег на диван, я выждала еще полчаса. Я слушала, как его дыхание становится ровным и глубоким. Он спал. Редкий момент, когда сильнейший человек в Японии был уязвим. Мой выход. Я тихо поднялась и на цыпочках подошла к дивану. Я смотрела на него сверху вниз. В полумраке черты его лица смягчились. Длинные белые ресницы отбрасывали тень на щеки. Без своей обычной ухмылки и пронзительного взгляда он казался… моложе. Почти человеком. Я с силой сжала кулаки, впиваясь ногтями в заживающие шрамы на ладонях. Боль вернула меня к реальности. Это враг. Это цель. Я издала тихий, сдавленный всхлип. Потом еще один, громче. Я заставила свое тело дрожать, вызывая в памяти настоящий ужас той ночи в переулке, той минуты в ванной с осколком в руке. Слезы, холодные и настоящие, покатились по моим щекам. — Нет… пожалуйста… не надо… — прошептала я в темноту, вкладывая в голос всю ту панику, которую только могла изобразить. Он проснулся мгновенно. Не было ни сонного бормотания, ни медленного пробуждения. В одну секунду он спал, в другую — уже сидел на диване, полностью проснувшийся и настороженный, как хищник, почуявший опасность. Его глаза в темноте казались бездонными. — Что такое? — его голос был резким и лишенным сна. Он увидел меня — стоящую рядом, дрожащую, с лицом, мокрым от слез. Я сделала шаг назад, словно испугавшись его резкого пробуждения. — Простите… я… мне приснился кошмар, — пролепетала я, заикаясь. — Я не хотела вас будить. Он смотрел на меня долго, испытующе. Я видела, как в его голове работает калькулятор, взвешивая мою искренность. Я позволила еще одной слезе скатиться по щеке и сжала плечи, делая себя маленькой и беззащитной. — Иди в спальню, — сказал он наконец, но в его голосе уже не было той резкости. — Я боюсь, — выдохнула я. — Я не могу там быть одна. Там… там темно. Это была такая детская, такая жалкая отговорка, что она не могла не быть правдой. Я смотрела на него снизу вверх, как потерявшийся ребенок. Он снова замолчал, изучая мое лицо. Казалось, прошла вечность. Я видела борьбу в его глазах. Циник сражался с чем-то новым, чему он еще не придумал названия. Наконец он тяжело вздохнул и подвинулся, освобождая место на краю дивана. — Ложись сюда, — сказал он. Это прозвучало не как приказ, а как уставшая уступка. Мое сердце заколотилось от смеси ужаса и триумфа. Я медленно, с показной робостью, подошла и легла на самый краешек дивана, спиной к нему, свернувшись в клубок. Я чувствовала себя так, словно легла в логове со львом. Мы лежали в тишине. Я все еще изображала тихие всхлипы. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Я знала, что он не спит. Затем я почувствовала, как диван прогнулся под его движением. Его рука легла мне на плечо. Я вздрогнула, как от удара током, но не отпрянула. Его пальцы были теплыми. — Это был всего лишь сон, — сказал он тихо, и его голос был непривычно низким и почти… успокаивающим. — Здесь тебе ничего не угрожает. Он не убрал руку. Он оставил ее на моем плече, и его тепло начало просачиваться сквозь тонкую ткань моей ночной рубашки. Я лежала, не двигаясь, слушая его дыхание за своей спиной. Я была в ужасе. Я была в отвращении. И в то же время, какая-то предательская часть меня, уставшая от вечного страха и одиночества, цеплялась за это простое человеческое прикосновение. Он был причиной моих кошмаров. И он же был единственным, кто мог их успокоить. Я не знала, сколько времени прошло, прежде чем его рука соскользнула с моего плеча и легла мне на талию, притягивая меня к себе. Он прижал меня спиной к своей груди. Теперь я чувствовала не только его тепло, но и ритмичное биение его сердца. Яд действовал. Но я уже не была уверена, кто из нас его пьет. Я заставила себя расслабиться в его руках, позволив своему дыханию выровняться, словно я засыпаю, успокоенная его присутствием. Моя голова покоилась на его плече. Он был так близко. Его шея, его сонная артерия, была всего в нескольких дюймах от моего лица. В эту ночь, лежа в объятиях своего врага, я поняла, что мой план был одновременно и гениален, и самоубийственен. Чтобы убить монстра, мне придется не просто войти в его логово. Мне придется позволить ему поверить, что это логово — наш общий дом. С той ночи невидимая стена между нами рухнула. Диван в гостиной опустел. Мы спали в одной кровати. Сначала он просто держал меня в объятиях, как той первой ночью, словно защищая от кошмаров, которые сам же и создал. Его прикосновения были сдержанными, почти целомудренными, но само его присутствие было всепоглощающим. Я засыпала и просыпалась, чувствуя его тепло за спиной, его дыхание на своих волосах. Каждая ночь была испытанием моей воли, битвой между отвращением и предательской потребностью в человеческом контакте. Я продолжала играть свою роль. Я стала еще заботливее, еще внимательнее. Моя жизнь теперь вращалась вокруг него. Я знала, какой кофе он пьет утром, какой виски предпочитает вечером. Я научилась расслаблять узел его галстука одним точным движением, когда он возвращался домой уставшим. Я стала частью его мира, незаменимой деталью его повседневной жизни. И он начал меняться. Или, вернее, он начал позволять мне видеть другие его стороны. Однажды он принес домой маленького котенка. Белого, пушистого, с такими же невозможно-голубыми глазами, как у него. Он нашел его на улице, промокшего под дождем. Я смотрела, ошеломленная, как этот жестокий человек, глава мафии, чьи руки были по локоть в крови, нежно вытирает крошечное существо полотенцем и наливает ему в блюдце сливки. — Он напомнил мне тебя, — сказал Годжо, не глядя на меня. — Такой же маленький, упрямый и совершенно не приспособленный к выживанию в этом мире. Мы назвали котенка Юки (Снег). И этот маленький пушистый комок стал нашим буфером, мостиком между двумя врагами. Мы вместе играли с ним, вместе смеялись над его проделками. И в эти моменты, когда я видела, как Годжо, лежа на полу, дразнит котенка солнечным зайчиком, а на его лице появляется искренняя, мальчишеская улыбка, — в эти моменты я забывала, кто он. Я забывала, кто я. И это пугало меня больше всего. Он начал показывать мне свой мир. Не мир насилия и крови, а мир силы и красоты. Он брал меня с собой на закрытые аукционы, где за баснословные деньги покупал картины не потому, что это было выгодное вложение, а потому, что одна из них напоминала ему цвет неба на закате. Он возил меня в горы, в уединенный рёкан с горячими источниками, где мы часами молчали, глядя на заснеженные вершины. — Власть — это не только возможность разрушать, Сана, — сказал он однажды, когда мы стояли на вершине небоскреба, глядя на раскинувшийся под нами Токио. — Это возможность сохранять красоту. Возможность защищать то, что тебе дорого. Он говорил это, глядя на город, но я чувствовала, что его слова адресованы мне. И предательская мысль закралась мне в голову: а что, если он действительно пытается меня защитить? От мира, который гораздо страшнее, чем моя золотая клетка. От таких людей, как Юта Окоццу, для которого я была лишь частью сделки. Моменты близости становились все более частыми и… настоящими. Однажды ночью я проснулась от его крика. Он метался во сне, его лицо было искажено ужасом, которого я никогда не видела наяву. — Амане — шептал он. — Прости… Я не знала, кто такая Амане. Но я увидела в нем не монстра, а человека, которого тоже мучают призраки. Не раздумывая, я обняла его, прижала его голову к своей груди, как он когда-то делал со мной. — Тшшш… это просто сон, — шептала я, гладя его по волосам. — Все хорошо. Я здесь. Он затих, его дыхание выровнялось. Он не проснулся. Но во сне он прижался ко мне еще крепче, словно я была его единственным спасательным кругом в бушующем море. В ту ночь я не чувствовала отвращения. Я чувствовала… странную, болезненную нежность. И это испугало меня до смерти. Поцелуй, которого я так боялась и так ждала для своего плана, случился неожиданно. Это произошло после той ночи с кошмаром. Утром он был молчалив и отстранен. Я чувствовала, что он стыдится своей слабости, показанной мне. Весь день он избегал моего взгляда. Вечером, когда я принесла ему кофе, он резко перехватил мою руку. Я замерла. Он поднялся, все еще держа меня за руку, и заставил меня посмотреть на него. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — прошептала я. — За то, что не спросила. Он медленно наклонился и поцеловал меня. На этот раз это не было демонстрацией силы или актом обладания. Это был поцелуй, полный сомнений, нежности и какой-то отчаянной потребности. Он был мягким. Осторожным. Он спрашивал разрешения. И, к своему ужасу, я ответила. Мое тело предало меня первым. Оно ответило на нежность, на тепло, на долгожданное проявление чего-то, похожего на человеческое чувство. Мои губы приоткрылись, мой разум опустел. На одно короткое, бесконечное мгновение я забыла о мести, об отце, о кинжале. Был только он. И я. И это пугающее, неправильное, невозможное чувство, которое расцветало в моей груди. Когда он отстранился, мы оба тяжело дышали. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. — Сана… — начал он, но я приложила палец к его губам. — Не надо, — прошептала я. Я знала, что если он скажет это вслух, если он даст имя тому, что происходит между нами, я сломаюсь окончательно. В ту ночь я плакала в подушку. Но это были уже не слезы ненависти или страха. Это были слезы отчаяния. Яд привычки, нежности и понимания сделал свое дело. Яд, который я так старательно вливала в него, отравил меня саму. Мой план по-прежнему существовал. Кинжал по-прежнему ждал своего часа. Но теперь, думая о том, чтобы вонзить его в грудь спящего рядом со мной человека, я чувствовала не только предвкушение свободы, но и острую, невыносимую боль. Я попала в собственную ловушку. И я не знала, как из нее выбраться. Наш хрупкий, извращенный мир обрел свои границы и ритуалы. Он простирался от его спальни до гостиной, иногда расширяясь до уединенного рёкана в горах или сверкающего зала на очередном приеме. Внешний мир перестал существовать. Он доносился до меня лишь обрывками фраз из его телефонных разговоров или заголовками новостей, которые он смотрел с отстраненным интересом хирурга, наблюдающего за операцией. Я знала, что мой отец ищет меня. Я не сомневалась в этом ни на секунду. Но я не представляла масштабов этой войны, пока однажды утром не увидела на кофейном столике деловую газету, которую он «случайно» оставил открытой. Заголовок бил наотмашь: «Империя Нанами под ударом: акции падают на фоне слухов о нестабильности в руководстве». В статье говорилось о сорванных сделках, об оттоке инвесторов, о том, что Нанами Кенто, некогда скала в мире бизнеса, стал рассеянным и совершает ошибки. Между строк читалось: он сломлен. Я смотрела на фотографию отца. Он постарел. Вокруг его глаз залегли глубокие тени, уголки губ, всегда сжатые в жесткую линию, были опущены. В его взгляде читалась бездна отчаяния. — Он теряет хватку, — раздался за спиной спокойный голос Годжо. Он подошел и налил себе кофе, глядя на газету поверх моей головы. — Так бывает, когда теряешь самый ценный актив. Люди чувствуют слабость, как акулы — кровь в воде. Я молча сложила газету. Мои руки не дрожали. Мое лицо было непроницаемо. Внутри меня бушевал ураган — вина, ненависть, бессильная ярость. Каждая сорванная сделка, каждый потерянный им миллион — это моя вина. Это цена моего плена. — Это всего лишь деньги, — тихо сказала я, повторяя фразу, которую когда-то слышала от отца. — Никогда, — усмехнулся Годжо, — не говори «всего лишь деньги». Деньги — это кровь этого мира. Лиши человека денег, и он истечет кровью, даже если на нем нет ни царапины. Его уроки были жестокими. Он показывал мне, как устроен мир за пределами моей золотой клетки, и мир этот был беспощаден. Иногда он брал меня с собой просто покататься по городу. Мы ехали по районам, которые я никогда не видела, — портовые доки, темные переулки Синдзюку, сверкающие башни Маруноути. — Вот этот склад, — небрежно говорил он, указывая на неприметное здание, — раньше принадлежал клану Ямагути. Теперь он мой. А тот ресторан на углу держит человек твоего отца. Но платит за «крышу» он мне. Он показывал мне свою паутину, нити которой опутывали весь город. И я понимала тщетность поисков отца. Он не мог найти меня, потому что искал в своем мире, в мире законов и правил. А я находилась в другом измерении, где единственным законом был Годжо Сатору. ••• Однажды вечером, когда я сидела в кресле с Юки на коленях, притворяясь, что читаю, Годжо говорил по телефону. Его голос был тихим и ленивым, но слова, которые я услышала, заставили кровь застыть в моих жилах. — Нет, пусть ищут в Киото, — говорил он кому-то. — Наш человек в полиции подбросил им «достоверную» информацию, что ее видели там в одном из храмов. Пусть Нанами потратит еще неделю и пару миллионов на частных детективов, гоняющихся за призраком. Это его развлечет. Я с такой силой вцепилась в книгу, что ногти побелели. Это было не просто противостояние. Это была пытка. Продуманная, садистская, ежедневная пытка, где моего отца заставляли гоняться за надеждой, которую Годжо сам же и создавал, чтобы потом с наслаждением ее разрушить. Я подняла на него глаза. Он закончил разговор и посмотрел на меня. На мгновение наши взгляды встретились. Он знал, что я слышала. И в его глазах не было ни извинения, ни сожаления. Только констатация факта. «Таков мир, Сана. Привыкай». В ту ночь, когда он лег в кровать и притянул меня к себе, его прикосновения казались огнем. Я ненавидела его так сильно, что по телу бежали мурашки. Я ненавидела его за унижение моего отца, за его жестокость, за его власть. Но когда его рука легла на мой живот, а губы коснулись моей шеи, мое тело, предав меня, ответило. Оно ответило на тепло, на силу, на то странное чувство защищенности, которое я испытывала только в его объятиях. Как можно было желать и ненавидеть одного и того же человека с такой сокрушительной силой? — Ты вся дрожишь, — прошептал он мне в волосы. — Мне холодно, — солгала я. Он прижал меня еще крепче. — Я согрею тебя, — пообещал он. И в этот момент, чувствуя, как его губы спускаются ниже, к моим плечам, я поняла, что война идет не только снаружи, между ним и моим отцом. Самая страшная война шла внутри меня. Между дочерью Нанами Кенто, жаждущей мести, и женщиной, которая начинала любить своего монстра. Кинжал в моей душе стал тяжелее и острее. И я все чаще задавалась вопросом: когда придет время, в чье сердце он будет направлен на самом деле? В его или в мое?