Оковы

Мое сердце остановилось, а потом бешено заколотилось. Кровь отхлынула от лица. Книга выпала из моих рук. — Что? — прошептала я. — За что? — Не «за что», — он покачал головой. — А «для чего». Пока он жив, ты никогда не будешь свободна. Ты всегда будешь его дочерью. Всегда будешь чувствовать себя обязанной ему. Твоя ненависть ко мне, твой план мести — все это из-за него. Я избавлю тебя от этого. Я уберу его с доски, и тогда между нами не останется ничего. Только ты. И я. Он говорил это так просто, так буднично, словно обсуждал покупку новой машины. Он предлагал мне убийство моего отца как… подарок. Как высшее проявление своей заботы. В его извращенной логике это был единственно верный шаг. Он устранял последнее препятствие на пути к моему сердцу. Ужас был таким сильным, что я не могла дышать. Я смотрела на него, на этого монстра, который с нежной улыбкой предлагает мне сиротство, и все мои тщательно выстроенные чувства, вся моя запутанная паутина из лжи и правды, рухнула. Осталась только первобытная, животная паника. Я вскочила на ноги, но не закричала. Мое тело похолодело, а разум заработал с лихорадочной, ледяной ясностью. Истерика — это слабость. Слабость — это смерть. Я должна играть. Лучше, чем когда-либо. Я медленно повернулась к нему. На моем лице была маска растерянности и… боли. Не гнева, а именно обиды. Словно его предложение не ужаснуло меня, а глубоко ранило. — Сатору… — мой голос был тихим, дрожащим, но не от страха, а от сдерживаемых слез. — Зачем ты так говоришь? Я подошла к нему и опустилась на колени перед ним, сидящим на полу. Я взяла его руки в свои. Его пальцы были теплыми, мои — ледяными. Я посмотрела ему в глаза, и в моем взгляде была вся та нежность и мольба, которую я могла изобразить. — Пожалуйста, не надо, — прошептала я. — Не трогай его. Он… он все, что у меня было. Но это в прошлом. Я заставила слезу скатиться по щеке. — Ты прав. Пока он там, я чувствую себя связанной. Но не им. А своим прошлым. Но ты… ты показал мне настоящее. Я хочу быть с тобой. И мой отец… он не станет препятствием. Я обещаю. Я сама поговорю с ним, когда придет время. Я все ему объясню. Он не будет нам мешать. Пожалуйста, поверь мне. Я лгала так отчаянно, так убедительно, что почти поверила сама себе. Я предлагала ему не просто свою преданность, а свою готовность предать собственную кровь ради него. Это был ход, который должен был окончательно убедить его в моей любви. Сатору молчал. Он просто смотрел на меня, и его взгляд был непроницаемым. Он не отнял своих рук, но и не сжал мои в ответ. Эта тишина была пыткой. Я не знала, сработала ли моя игра, или он видит меня насквозь. Затем он вздохнул и качнул головой, словно отгоняя какую-то мысль. — Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Дело не в том, будет ли он мешать. Дело в том, что я не хочу делить. Ничего. Даже твое прошлое. Он высвободил одну руку и коснулся моей щеки. Его прикосновение было нежным, но в нем чувствовалась сталь. — Когда я впервые увидел тебя, в том переулке, я подумал: «Какой красивый трофей. Идеальный способ унизить Нанами». Когда ты швырнула в меня вазу, я подумал: «Какая интересная игрушка. С ней не будет скучно». Когда ты начала заботиться обо мне, я думал: «Какая искусная лгунья. Посмотрим, как далеко она зайдет». Каждое его слово было ударом. Он подтверждал все мои самые худшие опасения. — Но потом… — его голос стал глуше, — я начал ждать твоего пробуждения по утрам. Я начал прислушиваться к твоим шагам. Я начал ненавидеть каждую минуту, когда тебя нет рядом. Я смотрел на тебя, когда ты читала, когда ты играла с этим глупым котом, когда ты спала… и я понял, что проиграл. Мое сердце замерло. — Я полюбил тебя, Сана, — сказал он, и в его глазах была такая бездна уязвимости, которую я никогда не видела. — Не как трофей и не как игрушку. Я люблю тебя так, что мысль о том, что кто-то другой имеет на тебя хоть какие-то права — даже право называться твоим отцом, — сводит меня с ума. Я люблю тебя так, что готов сжечь весь мир, чтобы ты осталась в нем только со мной. Его признание. Оно было не сладким и не романтичным. Оно было жестоким, собственническим, эгоистичным. И абсолютно честным. И от этой честности мне стало невыносимо больно. Потому что в этот самый момент, слушая, как он описывает свою больную, всепоглощающую любовь, я поняла, что чувствую то же самое. Этот монстр, этот разрушитель, он стал моим миром. Но его угроза отцу стала спусковым крючком. Она пронзила туман моих противоречивых чувств и осветила правду. Он никогда не изменится. Его любовь — это клетка, еще более страшная, чем клетка моего отца, потому что она будет уютной и теплой, и я с радостью останусь в ней до конца своих дней, забыв, кто я. А мой отец будет мертв. Нет. Именно в этот момент я приняла окончательное решение. Больше никаких сомнений. Больше никакой рефлексии. Мне нужно действовать. Сегодня. Я подняла на него глаза, полные слез. Но теперь это были слезы не лжи, а настоящей, разрывающей сердце боли. Боли от того, что я собиралась сделать. — Сатору… — прошептала я, и мой голос был полон того чувства, которое он так хотел услышать. Я подалась вперед и поцеловала его. Я вложила в этот поцелуй все: свое отчаяние, свою ложь, свою страшную, неправильную любовь и свою смертельную решимость. Это был поцелуй Иуды. Поцелуй, обещающий рай и ведущий в ад. Он ответил мне с отчаянной, голодной страстью, словно не мог поверить своему счастью. Он притянул меня к себе, роняя на пол, и его губы стали требовательными, жадными. Он целовал меня так, словно это был наш первый и последний раз. Он не знал, насколько он был прав. Его признание повисло в воздухе, густое и тяжелое, как грозовая туча. Мой поцелуй был молнией, расколовшей эту тишину. Это был не просто ответ. Это было нападение. Я целовала его с яростью смертницы, и он, ошеломленный моим внезапным жаром, ответил с отчаянием человека, который годами бродил по пустыне и наконец нашел свой единственный оазис. Он повалил меня на пол, на мягкий ковер, и мир сузился до его тела, нависшего надо мной. Его губы были повсюду. Они не ласкали — они завоевывали, пьянели, оставляли багровые следы на моей шее, на ключицах, на нежной коже над грудью. Это было не соблазнение, а клеймение. Он метил меня, как свою собственность, и я, дрожа, подставляла ему все новые участки кожи, подливая масла в огонь его одержимости. Одежда стала помехой, оскорблением его нетерпению. Он не расстегивал пуговицы — он рвал их. Ткань моего платья затрещала, и в следующий миг прохладный воздух коснулся моей обнаженной груди. Он замер на мгновение, глядя на меня с благоговейным, хищным восторгом, а затем опустил голову и взял в рот мой сосок. Я закричала — от шока, от боли, от дикого, запретного удовольствия, которое пронзило меня от груди до самого низа живота. — Расслабься, — прошептал он, его горячее дыхание коснулось самой чувствительной кожи. — Я хочу попробовать тебя на вкус. И он сделал это. Его язык — влажный, горячий и невероятно умелый — коснулся моего клитора. Мое тело выгнулось дугой, словно от удара током. Это было так откровенно, так унизительно и так невыносимо прекрасно. Я никогда не испытывала ничего подобного. Он дразнил меня, лизал медленно, круговыми движениями, потом вдруг начинал работать быстро и агрессивно, заставляя меня стонать и извиваться под ним. Его пальцы вошли в меня, растягивая, подготавливая, двигаясь в такт его языку. — Сатору… пожалуйста… — пролепетала я, сама не зная, о чем молю — о пощаде или о продолжении. — Пожалуйста, что? — промурлыкал он, не отрываясь от своего дела, его голос был глухим и искаженным. — Скажи, что ты хочешь, Сана. Я хочу это услышать. Но я не могла говорить. Напряжение нарастало, превращаясь в тугой, пульсирующий узел внизу живота. Он чувствовал это. Он ускорил движения, его язык стал настойчивее, пальцы — глубже. Я вцепилась в ковер, мое тело дрожало. Я была на грани, на самом краю обрыва. Руки впивались в его волосы, чуть оттягивая их, в попытках прекратить «мучения». И он отстранился. — Нет! — вырвался у меня отчаянный, животный крик. — Еще не время, — усмехнулся он, поднимаясь. Его лицо было влажным, глаза горели дьявольским огнем. Он протянул мне свои пальцы, все еще мокрые от меня. — Попробуй. Я замерла, глядя на его руку. Это был приказ. Унизительный и невероятно возбуждающий. Медленно, как во сне, я приподнялась, взяла его пальцы в рот и обвела их языком. Вкус был соленым, мускусным — мой собственный вкус. Он смотрел на меня, не отрываясь, и в его взгляде было такое темное торжество, что у меня подогнулись колени. — Хорошая девочка, — прошептал он. Он не мог насытиться. Он целовал, лизал, покусывал каждый сантиметр моего тела. Он перевернул меня на живот и покрыл поцелуями мою спину, поясницу, изгиб ягодиц. А потом раздался резкий, оглушительный шлепок. Я вскрикнула, инстинктивно пытаясь отползти, но его рука железной хваткой легла мне на поясницу, прижимая к полу. Затем еще один шлепок, и еще. Они не были жестокими, но были унизительно-властными, каждый удар отзывался не столько болью, сколько волной горячего стыда и возбуждения. На моей коже расцветали алые отпечатки его ладони. — Чья ты? — прорычал он мне в ухо, его дыхание было рваным. — Твоя… — выдохнула я, и это слово, эта капитуляция, сорвала с него последние оковы. Затем он опустился на колени передо мной. Он расстегнул свои брюки, и его член, твердый и тяжелый, вырвался на свободу. Он был совершенным и пугающим. Я знала, чего он хочет. Часть меня кричала от отвращения, но другая, темная и покорная, тянулась к нему. Медленно, как будто меня тянули за невидимые нити, я опустилась перед ним, чувствуя себя жрицей в каком-то древнем, жестоком ритуале. Я никогда не делала этого раньше. Мои первые движения были неуверенными, робкими. Я коснулась его губами, потом осторожно обвела головку языком. Он издал низкий, гортанный стон и зарылся пальцами в мои волосы, его хватка была жесткой, почти болезненной. — Глубже, — приказал он. Подчиняясь, я взяла его в рот, чувствуя, как он заполняет меня, как его пульсация отдается в моем горле. Он начал двигаться, задавая ритм, его бедра толкались вперед, заставляя меня брать его глубже, чем я считала возможным. Это было унизительно. Это было пьяняще. Власть, которую я чувствовала, держа его в своих руках, в своем рту, смешивалась с абсолютной покорностью его невысказанным приказам. Он не позволил себе кончить. В последний момент, когда его дыхание стало прерывистым, а тело напряглось, он резко вышел из меня, оставляя меня с привкусом его возбуждения на губах. Он поднял меня с колен одним рывком, словно я ничего не весила. Его глаза горели безумным огнем. Он сорвал с себя рубашку, и я увидела его тело — идеальное, покрытое шрамами, живое свидетельство его жестокого мира. Он навис надо мной, и его рука легла мне на горло. Пальцы сжались — не сильно, не перекрывая воздух до конца, но достаточно, чтобы я почувствовала его абсолютную власть над каждым моим вдохом. Мои глаза расширились от ужаса и странного, темного восторга. Мир поплыл, звуки стали глуше, а ощущения — в тысячу раз острее. Я смотрела в его синие глаза и видела в них свое отражение — испуганное, покорное, полностью отдавшееся ему. Он отпустил, и я судорожно глотнула воздух. Пока я приходила в себя, он схватил шелковый пояс от моего разорванного платья. В следующий миг мои запястья были стянуты вместе и заведены над головой. Я была полностью беззащитна. Распята перед ним. — Вот так, — прошептал он, оглядывая свою работу. — Теперь ты никуда не денешься. Он вошел в меня одним мощным, глубоким толчком, без предупреждения, без подготовки. Я закричала, выгибаясь под ним. Боль смешалась с остатками удовольствия, создавая невыносимо острый коктейль. Он двигался во мне — яростно, глубоко, словно пытаясь достать до самой моей души, выбить из меня все мысли о мести, об отце, обо всем, кроме него. Он вытащил меня из-под себя, не выходя, и, все еще связанную, поставил на колени, прижимая лицом к дивану. Он входил в меня сзади, грубо, по-животному, его рука сжимала мои волосы, оттягивая мою голову назад, заставляя меня чувствовать каждый его толчок, каждый удар наших тел. Он шептал мне на ухо грязные, собственнические слова, описывая, что он со мной делает, кому я теперь принадлежу, и мой разум плавился от стыда и возбуждения. Я посмотрела в его глаза, и в этот момент мир взорвался. Белый шум заполнил уши, тело выгнулось в последней, отчаянной судороге. Я закричала, и мой крик потонул в его гортанном, животном рыке. Но он не остановился. Пока мое тело еще содрогалось от волн оргазма, он продолжал двигаться во мне — медленно, неумолимо, раздувая угли, не давая им погаснуть. — Еще, — прошептал он. — Я не насытился. Я не думала, что это возможно. Мое тело было опустошено, чувствительность обострена до предела. Но он знал, что делает. Он менял ритм, угол, целовал меня, шептал грязные слова, и, к своему ужасу, я почувствовала, как новая волна начинает подниматься из пепла. Она была другой — глубже, темнее, почти болезненной. Он снова довел меня до края и снова заставил молить. Он вывернул меня наизнанку, не оставив ни одной мысли, ни одной крупицы воли. Я была просто телом, стонущим и содрогающимся в его руках. Только тогда, чувствуя, как меня накрывает вторая волна, он позволил себе потерять контроль. С низким, животным рыком он ускорился, его толчки стали короче, яростнее. Он схватил мои бедра, приподнимая их, входя в меня так глубоко, как только мог. Я чувствовала, как напрягается каждая мышца его тела. Он закричал — коротко, яростно, и я почувствовала, как он изливается в меня, пульсируя, заполняя меня своим жаром, своей сутью, своей любовью, похожей на смерть. Тишина, пришедшая на смену буре, была плотной, почти осязаемой. Воздух в спальне был тяжелым от запаха пота, секса и чего-то еще — первобытного, почти металлического запаха двух душ, столкнувшихся и вывернутых наизнанку. Он не сразу вышел из меня. Он лежал на мне, тяжелый и обмякший, его лицо было уткнуто в изгиб моей шеи, и я чувствовала, как его сердце бешено колотится в унисон с моим. Потом, медленно, словно нехотя, он покинул мое тело. Ощущение пустоты, пришедшее на смену его полноте, было почти болезненным. Я лежала, не в силах пошевелиться, глядя в потолок. Он не сказал ни слова. Он просто поднял меня на руки, как будто я была сделана из тончайшего фарфора, и понес в ванную. Там, под струями горячей воды, которая обжигала мою сверхчувствительную кожу, он смыл с меня все следы их общей дикости. Его движения были нежными, почти благоговейными. Он взял мягкую губку и осторожно провел по следам своих укусов на моих плечах, по багровым засосам на шее, по красным отпечаткам своей ладони на моих ягодицах. Он не извинялся. Он заботился. Он приводил в порядок то, что сам же и привел в хаос. Это было интимнее, чем сам секс. Вернувшись в спальню, он уложил меня на свежие, холодные простыни и лег рядом. Он не прикоснулся ко мне сразу. Он просто лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. В его взгляде больше не было ни голода, ни власти. Там была тихая, глубокая задумчивость. — Я сделал тебе больно? — спросил он тихо. Я покачала головой, не в силах говорить. — Ты лжешь, — сказал он. Это не было обвинением. — Я видел твои глаза. Я отвернулась, пряча лицо в подушке. — Я привыкла к боли, — прошептала я. — Только к другой. Он помолчал, а потом его рука осторожно коснулась моих волос. — Расскажи мне. И я, сама не зная почему, начала говорить. Слова полились из меня тихим, сбивчивым потоком — все то, что я никогда не доверяла никому. Я рассказала ему о пустоте. О том, каково это — расти в огромном, идеальном доме, где единственным напоминанием о матери была холодная фарфоровая улыбка на портрете. О том, как я в детстве часами сидела перед зеркалом, пытаясь найти в своих чертах ее черты, пытаясь представить, какими были бы ее руки на моих волосах, каким был бы ее голос, когда она пела бы мне колыбельную. — Отец любил меня, — шептала я, и слезы текли по моим вискам, впитываясь в подушку. — Но его любовь была похожа на стены крепости. Она защищала, но она же и душила. В ней не было… мягкости. Не было тепла, которое ничего не требует взамен. Я всю жизнь чувствовала себя прекрасной, но пустой вазой, которую берегут от сколов, но никогда не наполняют цветами. Я замолчала, опустошенная своим собственным признанием. Я отдала ему свою невинность, а теперь отдавала ему свою боль. Я была полностью безоружна. Он долго молчал. А потом я почувствовала, как он лег на спину и притянул меня к себе, укладывая мою голову себе на грудь. Я слышала ровный, сильный стук его сердца. — У меня тоже никогда не было матери, — сказал он тихо, и я замерла. — Точнее, она была, но я ее не помню. Для клана она была лишь сосудом, который должен был произвести на свет сильнейшего. Когда я родился, моя миссия была выполнена. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но я чувствовала, как напряглись мышцы его груди. — Меня не воспитывали. Меня ковали. С трех лет меня учили не читать сказки, а распознавать яды. В пять я знал все болевые точки на теле человека. В десять я совершил свое первое убийство. Мне не говорили о любви или сочувствии. Мне говорили о слабости. Мне выжигали из души все, что могло помешать мне стать идеальным оружием, идеальным главой. Жестокость мира — это был первый урок в моем букваре. Он погладил меня по волосам, и его пальцы слегка дрожали. — Быть сильнейшим — значит быть самым одиноким человеком на свете. Все смотрят на тебя снизу вверх — со страхом, с восхищением, с алчностью. Но никто не смотрит тебе в глаза. Никто не решается увидеть, что там, за этой силой, — такая же пустота, как и у тебя. В этот момент, лежа в объятиях монстра, я поняла его. Я увидела мальчика, которого лишили детства, мужчину, которого обрекли на вечное одиночество на троне. Наши раны были разными, но они были вырезаны из одного и того же материала — из отсутствия любви. Мы были двумя половинками одной разбитой вазы. — Ты первая, — прошептал он, и его голос сорвался. — Ты первая, кто не испугался заглянуть внутрь. Ты швырнула в меня вазу, ты хотела меня убить… ты вела себя со мной как с равным. Ты видела меня. Он прижал меня к себе крепче, словно боясь, что я исчезну. Я чувствовала, как его дыхание становится глубже, ровнее. Убаюканный моим теплом, измотанный физически и опустошенный эмоционально, он впервые за долгие годы позволил себе расслабиться. Он отдал мне свою боль, свою душу, и вместе с ними — свое доверие. Самый сильный и опасный человек в Японии заснул в моих руках. Глубоким, беззащитным сном. А я не спала. Я лежала, слушая его сердцебиение, чувствуя его запах, ощущая вес его доверия. И это доверие было тяжелее гранита. Мое тело было наполнено его нежностью, моя душа — его болью. Я любила его. Я поняла это с оглушающей, тошнотворной ясностью. Я любила его так сильно, что мне хотелось умереть. Но я помнила. Где-то там, в холодной глубине моего существа, все еще лежал кинжал. И его признание, его уязвимость, его мирный сон в моих объятиях — все это было не отменой приговора. Это был идеальный момент для его исполнения. Тишина в спальне была хрупкой, как стекло. Она состояла из его ровного, глубокого дыхания и оглушительного стука моего собственного сердца. Он спал. Впервые за все это время он спал по-настояшему, беззащитно, полностью доверяя себя моим рукам. Его лицо, расслабленное во сне, было лицом незнакомца — не монстра, не главы мафии, а простого, уставшего человека. Яд его признания и нежность его уязвимости растеклись по моим венам, парализуя волю. Я любила его. Эта правда была ослепительной и уродливой. Но другая правда была выжжена в моей памяти огнем: «Я убью его. Твоего отца». Защитить отца. Эта мысль была холодным, трезвым камнем в бушующем море моих чувств. Любовь к Сатору была ураганом, чем-то новым и стихийным. Но долг перед отцом был скалой, основой всего моего существа. Он предлагал мне клетку на двоих, построенную на костях моей семьи. Я не могла этого допустить. Время пришло. Я высвободилась из его объятий с осторожностью сапера, перерезающего провода. Каждый мой мускул был напряжен. Я затаила дыхание, боясь, что даже звук моего выдоха разбудит его. Он не пошевелился. Мой тайник. Я готовила его с самого начала, с той недели, когда он начал мне доверять. Под тяжелым комодом, в самом дальнем углу, к нижней доске был приклеен тонкий, острый нож для резки бумаги, украденный из его же кабинета. Я опустилась на пол, мое обнаженное тело покрылось мурашками от холода. Пальцы нащупали липкую ленту. Сняв ее, я почувствовала в руке холодный, смертоносный вес стали. Кинжал. Он был в моих руках. Я поднялась и подошла к кровати. Я нависла над ним, как ангел смерти. Лунный свет падал на его платиновые волосы, придавая им серебряное сияние. Его губы были слегка приоткрыты, длинные ресницы отбрасывали тень на щеки. Он был так прекрасен, что у меня защемило сердце. «Ты единственная, кто видел меня». «Я люблю тебя, Сана». Его слова эхом отдавались в моей голове. Я вспомнила все: как он ухаживал за котенком, как успокаивал мои фальшивые кошмары, как нежно смывал с меня грязь и кровь после нашей первой ночи. Я вспомнила его растерянность, когда он понял, что я невинна. Я вспомнила его одиночество, которым он поделился со мной. Слезы хлынули из моих глаз, беззвучные и горячие. Они капали на его обнаженную грудь, и он даже не пошевелился. Я плакала не о нем. Я плакала о нас. О той невозможной, искалеченной любви, которую я должна была принести в жертву. Я плакала о себе, потому что, убивая его, я убивала ту часть себя, которая впервые в жизни почувствовала себя живой и любимой. За отца. Я сжала рукоять ножа так, что костяшки пальцев побелели. Я зажмурилась, отгоняя его лицо из своей памяти. Я видела только лицо отца — постаревшее, измученное. Я делаю это для него. Я спасаю его. Я занесла руку. Нож блеснул в лунном свете. Доля секунды. Один удар в сердце, пока он спит. Быстро. Милосердно. Лезвие уже начало свое движение вниз… Стальная хватка сомкнулась на моем запястье. Я вскрикнула от неожиданности и боли. Мои глаза распахнулись. Он не спал. Он смотрел на меня. И в его глазах была смерть. Тепло, нежность, уязвимость — все исчезло, словно их никогда и не было. На меня смотрели два осколка полярного льда. Синева стала черной. В этой черноте отражался весь холод и вся тьма его души, которую он так старательно прятал от меня. Он не выглядел злым. Он не выглядел обиженным. Он выглядел… пустым. И это было страшнее любой ярости. Он сжал мое запястье с такой силой, что я услышала хруст костей. Нож выпал из моих ослабевших пальцев и со звоном ударился о пол. — Так вот какова цена твоего признания, — его голос был тихим, мертвым, лишенным каких-либо эмоций. Он резал хуже любого ножа. В его мыслях все встало на свои места. Ее слезы. Ее признания. Ее страсть. Все было ложью. Идеально разыгранный спектакль. Она вскрыла его душу не для того, чтобы разделить его боль, а чтобы найти самое уязвимое место для удара. Он отдал ей свое сердце, а она принесла к нему нож. Предательство было абсолютным. Окончательным. И оно убило в нем последнюю крупицу света. Он медленно сел, все еще держа меня за запястье. Он притянул меня к себе, заставляя сесть на кровать перед ним. — Ты совершила одну ошибку, Сана, — прошептал он, его губы были так близко, что я чувствовала ледяной холод его дыхания. — Ты думала, что знаешь мои страхи. Но ты не знала. Он наклонился к моему уху. — Мой главный страх был не в том, что ты меня убьешь. Мой главный страх был в том, что ты окажешься такой же, как все остальные. И ты его оправдала. Он отпустил меня. Я отпрянула, потирая сломанное запястье, рыдая от боли и ужаса. — Ты хотела увидеть монстра? Ты хотела стать моим кошмаром? — он медленно поднялся с кровати, возвышаясь надо мной, как бог мщения. — Нет. Это я стану твоим. Ты хотела меня убить? Это слишком просто. Я не убью тебя. Я заставлю тебя молить о смерти каждый день. Каждый страх, который ты прятала в своей душе, я вытащу на свет и заставлю тебя жить в нем. Он сделал шаг ко мне. Я отползла назад, пока не уперлась спиной в стену. — Ты боялась быть просто вещью? Я сделаю тебя вещью. Ты боялась боли? Я научу тебя всем ее оттенкам. Ты боялась потерять своего отца? О, я его не убью. Я сломаю его на твоих глазах так медленно и мучительно, что ты будешь умолять меня прикончить его. Он наклонился и поднял меня с пола за волосы, заставляя посмотреть в его мертвые глаза. — Твоя игра окончена, котенок. Теперь начинаются мои правила. И поверь мне… тебе они не понравятся. Конец первого тома.