Оковы

Два месяца. Для мира снаружи это было всего шестьдесят дней. Смена лета на раннюю осень. Череда новостей, деловых встреч, восходов и закатов. Для меня это была вечность во тьме. Время потеряло свой смысл. Оно превратилось в густую, вязкую субстанцию, в которой я тонула. День не отличался от ночи. Не было ни окон, ни часов, ни единого лучика света. Моим миром стала маленькая кладовая, лишенная мебели, удобств и надежды. Стены, обитые звуконепроницаемым материалом, глушили не только мои крики, но и саму жизнь. Я помню ту ночь. Ночь, когда все рухнуло. Она возвращалась ко мне в кошмарах, которые были единственным развлечением в моей новой реальности. Его пустые глаза. Его тихий, мертвый голос. И ножницы. Холодные, стальные ножницы в его руках. Мои волосы… моя единственная гордость, единственное, что связывало меня с образом той девушки, которой я когда-то была. Темные, вьющиеся, с золотым отливом на свету. Он отрезал их сам. Прядь за прядью. Они падали на пол, как мертвые змеи, а я кричала. Кричала от боли, от унижения, от ужаса. — Ты сам это начал! — вопила я, захлебываясь слезами и яростью. — Я ненавижу тебя! Ложь. Все было ложью. Вся эта боль внутри вырывалась наружу дикими воплями. Я ненавидела его, но и себя тоже. За любовь к нему, за то, что забыла все, что он сделал. — Ты затащил меня сюда как бездомную кошку и поил помоями, желая благодарности! Ты всему причина, ты! Ты столько раз угрожал мне, делал мне больно, пренебрегал! А я, дура, в тебя… — я запнулась, не в силах произнести это вслух. Не в силах признаться в своей любви перед лицом его ненависти. — Ты чудовище! Убить моего отца, чтобы между нами не было преград? Да ты псих! И после этих слов ты умудрился еще петь песни о любви! Ты не умеешь любить! Ненавижу… — мой крик перешел в тихий, жалкий скулеж. Я вложила весь яд а эти слова, чтобы сжечь последние мосты между нами, чтобы больше не было и шанса что-то вернуть. Наказывала ли я его или себя, я уже не знала. Он не ответил. Он просто закончил свою работу, оставив на моей голове рваные, неровные пряди до плеч. А потом, когда я уже охрипла от крика, он сделал то, от чего моя душа окончательно умерла. Он ударил меня. Не сильно, но точно — в точку на шее. И мир погас. Я не знала тогда, что в этот момент он фотографировал меня — без сознания, с обезображенными волосами, со следами слез на щеках. Я не знала, что он отправит эту фотографию вместе с охапкой моих срезанных локонов моему отцу. С короткой, жестокой запиской: «Ваша дочь сделала неправильный выбор». Он осуществил мою самую страшную угрозу. Он использовал меня, чтобы уничтожить отца. Но не физически. А морально, превратив его надежду в бесконечную пытку. И я сама дала ему эту возможность. Когда я очнулась, я была уже здесь. Во тьме. Он приходил трижды в день. Я знала это не по времени, а по ритуалу. Дверь бесшумно открывалась, впуская на мгновение полоску света, от которой болели глаза. Он входил, и тьма снова сгущалась. Он не говорил ни слова. Он просто садился передо мной на пол, ставил поднос с едой и начинал меня кормить. С ложечки. Как безвольную куклу. Поначалу я сопротивлялась. Я сжимала зубы, отворачивалась, плевалась. В ответ он не злился. Он просто брал меня за подбородок своей стальной хваткой и силой открывал мне рот. Еда была безвкусной, питательной кашицей. Топливо, чтобы поддерживать жизнь в теле, чью душу он методично убивал. Когда я вырывалась, проливая еду, он не ругался. Он молча вытирал беспорядок и начинал сначала. Его терпение было абсолютным, нечеловеческим. И оно пугало больше, чем любая вспышка гнева. Я не понимала, почему еще жива. Это месть или он тоже, как и я, потерял остатки разума? Раз в несколько дней он выводил меня из моей темницы. Вел в ванную. Там, при свете, который казался ослепительным, я видела свое отражение. Я превращалась в призрака. Кожа стала серой, прозрачной. Огромные, темные круги залегли под глазами, делая их похожими на пустые глазницы черепа. Мои волосы, грубо остриженные, торчали в разные стороны, как перья у больной птицы. Я сильно похудела. Кости выпирали, а платье, которое было на мне в ту ночь, висело мешком. Он купал меня так же молчаливо и методично, как и кормил. Его руки, которые когда-то доводили меня до исступления, теперь были чужими, безразличными. Они мыли мое тело, как неодушевленный предмет. Я перестала сопротивляться. Мои протесты были бессмысленны. Когда однажды, в припадке отчаяния, я попыталась ударить его, он не ответил. Он просто снова нажал на ту точку на шее, и я провалилась в спасительное небытие, чтобы очнуться уже чистой, в свежей одежде, в своей темной камере. Он никогда больше не причинял мне физической боли. Ни одного удара, ни одного шлепка. Его месть была тоньше. Изощреннее. Он обращался с моим телом с предельной осторожностью, как с очень дорогим, но бездушным экспонатом. Он лишил меня всего, что делало меня человеком: света, пространства, общения, права выбора. Права на собственное тело. Я начала уходить в себя. Дни и ночи сливались. Иногда я ловила себя на том, что шевелю губами, пытаясь вспомнить, как звучит мой собственный голос. Я разучилась говорить. Тишина стала моей единственной реальностью. В этой тишине я бесконечно прокручивала в голове его слова, его прикосновения, его признание. Я пыталась найти момент, где все пошло не так. Я пыталась понять, была ли его любовь настоящей, или это тоже было частью игры. Моя ненависть умерла. Моя любовь сгнила. Осталась только звенящая, всепоглощающая пустота. Я больше не была Саной, дочерью Нанами. Я не была и женщиной Годжо. Я была никем. Призраком, запертым во тьме, единственным зрителем в театре мести одного актера. Я перестала ощущать себя. Тьма сжирала собой все, что было, надежды на то, что может быть что-то в будущем. Иногда, во тьме, я подносила руку к лицу и вдыхала. На моей коже все еще оставался его едва уловимый запах. И тогда я начинала плакать. Беззвучно. Не от горя или отчаяния. А от чего-то гораздо худшего. От тоски. Мир сужался до одной комнатки, которую пропитало отчаяние. Я не могу повернуть время вспять. Не могу вернуться в тот день, остаться дома и безвольной куклой выйти замуж за Юту. Может тогда бы все сложилось иначе? ••• Для Саны прошло два месяца во тьме. Для Сатору прошло два месяца в аду. В аду, который он построил собственными руками. Днем он был прежним Годжо Сатору. Хищником на вершине пищевой цепи. Он заключал сделки, устранял конкурентов, расширял свою империю. Его улыбка была такой же ослепительной, шутки — такими же дерзкими, а глаза за темными стеклами очков — такими же непроницаемыми. Никто не заметил перемен. Никто не видел трещин. Но они были. Каждый день он возвращался в свой роскошный, холодный пентхаус. В свою небесную тюрьму, где теперь сидели два узника. Он проходил мимо двери в кладовую, и каждый раз его сердце сжималось в ледяной кулак. Он запретил себе чувствовать. Он был машиной. Он был палачом. Он исполнял приговор, который вынес ей. И себе. Первые дни. Ярость. Ярость была чистой. Очищающей. Она сжигала боль предательства, превращая ее в топливо. Он смотрел на пряди ее волос в своих руках и чувствовал праведный гнев. Он дал ей все. Он открыл ей свою душу — единственную вещь, которую он никогда никому не доверял. А она растоптала ее. Она лгала. Она хотела его убить. Он вспоминал лезвие стилета в дюйме от своего сердца, и ярость придавала ему сил. Она заслужила это. Она заслужила тьму. Она заслужила тишину. Он кормил ее, и ее молчаливое сопротивление лишь укрепляло его решимость. Он купал ее, и ее безвольное тело в его руках было доказательством его победы. Он сломал ее. Как и обещал. Первый месяц. Сомнения. Ярость — плохой советчик. Она быстро выгорает, оставляя после себя лишь пепел. И в этом пепле начали прорастать ядовитые сорняки сомнений. Он сидел в своем кабинете, глядя на ночной город, и ее лицо стояло у него перед глазами. Он снова и снова прокручивал в голове ту ночь. Ее признание на балконе. Ее слезы. Ее отчаянный поцелуй. Было ли все ложью? А что, если нет? Что, если ее слова о том, что он стал ей дорог, были правдой? Что, если ее слезы, когда она заносила над ним нож, были настоящими? Что, если она плакала не от предвкушения мести, а от боли выбора, который он сам заставил ее сделать? «Я убью твоего отца». Он произнес эти слова. Он, в своем эгоистичном, собственническом безумии, поставил ее перед выбором: он или ее отец. Он сам нажал на спусковой крючок. Он сам вооружил ее. И когда она выбрала не его, он пришел в ярость. Он смотрел на свои руки. Руки, которые должны были защищать ее, теперь держали ее в заточении. Он обещал стать ее кошмаром, и он им стал. Но почему тогда каждый ее беззвучный крик отдавался эхом в его собственной душе? Почему ее пустые глаза преследовали его во сне? Он начал пить. Больше, чем обычно. Виски больше не приносил забвения, лишь обострял чувство вины, похожее на тупую, ноющую боль. Второй месяц. Одержимость. Ярость выгорела. Сомнения были похоронены под толстым слоем ледяного самоконтроля. Осталась только она. Голая, неприкрытая одержимость. Он больше не задавался вопросом, была ли ее любовь ложью. Это перестало иметь значение. Правда, ложь — это были категории из другого, человеческого мира. А он давно перестал считать себя человеком. Он был силой. Стихией. А она была его центром. Эпицентром его личного урагана. Он приходил к ней в ее темницу. Иногда он просто сидел в углу, вдыхая спертый воздух, который был пропитан ее запахом, ее страхом. Он не видел ее, но он чувствовал ее, как слепой чувствует тепло солнца. Она была здесь. Она была его. Это было единственное, что имело значение. Его люди продолжали методично разрушать империю Нанами Кенто. Это больше не было пыткой, рассчитанной на то, чтобы сломить волю Кенто. Теперь это была зачистка. Планомерное стирание с лица земли всего, что связывало Сану с ее прошлым. Сатору слушал отчеты своих подчиненных с холодным безразличием. Обанкротившиеся филиалы, преданные партнеры, сломленные судьбы — все это были лишь цифры на бумаге. Лишь необходимые шаги для достижения конечной цели. Однажды его правая рука, суровый мужчина по имени Идзити, позволил себе задать вопрос. — Господин Годжо, может, уже достаточно? Нанами Кенто практически уничтожен. Он больше не представляет угрозы. Сатору медленно повернулся к нему, и из-под темных очков на Идзити пахнуло таким арктическим холодом, что тот инстинктивно сжался. — Угрозы? — переспросил Годжо своим обычным ленивым тоном. — Ты думаешь, дело в угрозе? Он подошел к панорамному окну. — Представь себе, Идзити, что у тебя есть редчайший бриллиант. Единственный в мире. Но на его оправе выгравировано имя другого ювелира. Разве ты не захочешь стереть эту гравировку? Расплавить старую оправу и создать для своего камня новую? Идеальную. Которая будет принадлежать только тебе. Идзити молчал. Он все понял. Для Сатору Сана стала этим бриллиантом. Она была его. Ее тело, ее душа, ее страдания — все принадлежало ему. Он сломал ее. Он превратил ее в пустую, безвольную куклу. Но даже такой, она была самой ценной вещью в его мире. Он предпочитал владеть ее прекрасной, пустой оболочкой, чем делить ее живую, непокорную душу с призраком ее отца. Его эгоизм и собственничество было его проклятием. Он не мог вынести, что для нее в этом мире есть кто-то дороже. Это детское упрямство не делить свою любимую игрушки ни с кем, даже с ее создателем, стало пусковым механизмом в крахе ее жизни. Его месть еще не была закончена. Тьма и тишина были лишь прелюдией. Он должен был убедиться, что она сама, своими глазами, увидит, как рушится ее старый мир. Она должна была понять, что пути назад нет. Что единственная реальность, которая у нее осталась, — это он. Он сидел в ее темнице, пока она спала. Иногда, когда он был уверен, что она не проснется, он позволял себе протянуть руку и коснуться ее спутанных, коротких волос. Его пальцы дрожали. В эти моменты тонкая корка льда на его душе трескалась, и наружу рвалась обжигающая боль. Боль от того, во что он ее превратил. Боль от того, во что превратился он сам. Он не раскаивался. Раскаяние — это для слабых. Но он страдал. Он был тюремщиком и узником одновременно, прикованный к своей жертве невидимыми цепями одержимости. Он смотрел на ее изможденное лицо во тьме. «Скоро, Сана, — думал он. — Скоро ты увидишь все. И тогда ты поймешь. В этом мире нет ничего, кроме меня. Только я. И ты. Наша идеальная, вечная тьма». Сатору вспоминал тот самый первый миг, когда он взглянул в ее потерянный взгляд. В пустой ночной улице, она выглядела инородно, будто белый цветок в луже нефти. Ее глаза, ее отчаянная смелость, то как явно в ее взгляде можно было прочесть миллиарды мыслей, спешно сменяющих одна другую, он захотел ее себе. Не важно как, не важно зачем. В тот миг, как ребенок, он выбрал себе игрушку. И сделал бы все, чтобы забрать ее домой. Он встал и вышел из ее комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Снаружи, в залитом светом пентхаусе, его ждали дела. Нужно было подготовиться к финальному акту. К моменту, когда он заставит Сану смотреть, как горит ее прошлое. И он знал, что этот огонь либо окончательно сожжет ее душу, либо… либо он сожжет их обоих.