Молодость, драма, кожаные штаны

      Вы когда-нибудь интересовались историей знакомства ваших родителей? Если да, то, скорее всего, вы слышали до тошноты розовые романтичные истории, рассказывающие про любовь с первого взгляда. Минхо и Джисон раз и навсегда решили, что такой вопрос в их семье подниматься не будет, иначе будет сложно объяснить своим будущим детям, что их отцы узнали имена друг друга, когда один отсасывал другому в чужом доме.              

***

             Не зря говорят, что юность у нас одна и что ее необходимо прожить так, чтобы вспоминать только со слезами на глазах от счастья или смеха. То же самое говорят и про студенчество, однако ты можешь протирать штаны на семинарах хоть до ста лет, но жизнь не будет такой яркой и насыщенной самыми невероятными историями, по которым можно фильмы снимать.              Изначально Ли Минхо планировал тихо и мирно отучиться на востоковеда. Все пошло не по плану под конец второго курса, когда парень, будучи отличником и заучкой, согласился сходить, хотя бы на часок, на очередной сбор пьяных студентов в чьем-то доме. Вообще согласие он дал, чтобы не просто отстали, а наконец-то отъебались. Мозг и так кипел не из-за очередного тупого и сложного задания от строгого преподавателя, а из-за красочных описаний пьяных тусовок.               И именно на такой тусовке Ли нашел себе проблем на голову, точнее на «головку», как любит говорить эта проблема в лице первокурсника, о котором все преподаватели вспоминают с глубоким вздохом. Хан Джисон — вихрь в человеческом обличие. Уже на первом курсе забил на посещение семинаров и лекций, однако, если и появлялся (преподаватели каждый раз называли это явление «вторым явлением Христа»), то полностью подготовленным. Если бы и пары не пропускал, то стал бы отличником. Но аттестат краеведа с отличием Хану нахуй не сдался.              Уже давно Джисон мечтает стать музыкантом. Хочет писать лирику, а потом мелодию для своего прекрасного текста, и чтобы из каждого чайника играли его невъебенные песни. Чайник пока только свистит при кипении, однако у многих в университете имя первокурсника ассоциировалось с зажигающим ди-джеем, который даже самую тухлую тусовку раскачает.              Именно на той самой «тухлой» тусовке, которую Хан Джисон к третьей ночи превратил во что-то эпичное, их пути и пересеклись самым необычным образом. Минхо прижавшись к стене с теплой банкой пива, которую ему сунули в руки при входе, наблюдал за этим вихрем. Джисон не просто ставил музыку — он проживал ее, кричал что-то в микрофон, смеялся, заставляя толпу прыгать в такт, и казался центром вселенной, в которую отличник так не хотел попадать. Ли решил, что час истек. Он пробился к заветной двери в туалет, чтобы хоть немного сбежать от давящего грохота басов. Дверь оказалась незапертой. А внутри, на краю грязноватой раковины, сидел тот самый вихрь. Хан Джисон. Глаза его блестели неестественным блеском, рука нетвердо держала сигарету, а на коленях лежал разряженный телефон. Он поднял взгляд на вошедшего, и лицо его расплылось в медленной, оценивающей ухмылке.              — О, — протянул Джисон хрипловатым от крика голосом. — А ты новенький. Скучный такой. Отличник, да?              Минхо, уже открывший рот но, не успел ничего сказать. Джисон бесцеремонно сполз с раковины, подошел вплотную и, прищурившись, прочитал имя на его пропуске в общежитие, болтавшемся на шнурке на поясе.              — Ли Минхо… — произнес он, как будто пробуя на вкус. — Минхо. Скучное имя для такого… интересного лица.              — Отойди, — буркнул тот, чувствуя, как от близости этого человека и запаха алкоголя с табаком у него начинает кружиться голова. Но не от отвращения. От чего-то другого, более опасного.              — А если не отойду? — Джисон игриво наклонил голову. — Что сделаешь? Пожалуешься декану?              Его рука легла Минхо на пояс, и тот резко отшатнулся, наткнувшись спиной на дверь. Глаза их встретились. В шуме музыки за стеной повисло напряженное молчание, наэлектризованное вызовом и чем-то непозволительно порочным. Джисон смотрел на него как на свою новую игрушку. А Минхо, вечный отличник и заучка, вдруг с ужасом осознал, что ему дико интересно, во что же эта игра выльется.              — Умным головкам тоже нужно отдыхать, — хрипло прошептал Джисон, и его пальцы, ловкие и наглые, нашли пряжку ремня. Металлический щелчок прозвучал громче любых басов. — Расслабься, отличник. Тебе явно надо.              Ли хотел протестовать, оттолкнуть его, выдать что-то резкое и достойное, но горло было пересохшим, а слова растворились в густом спиртовом дурмане, который исходил не только от Джисона, но, казалось, и от его собственной кожи, наэлектризованной ситуацией. Он лишь глухо выдохнул, когда Хан, не отрывая пронизывающего взгляда, присел на корточки, а потом плавно опустился на колени на холодный кафельный пол. Поза была вызывающе непристойной и в то же время поразительно уверенной.              Джисон не торопился. Он будто изучал свою новую территорию, его теплое дыхание обожгло кожу Минхо в тот момент, когда он ладонью освободил его от последнего барьера из ткани. Минхо резко вдохнул, запрокинув голову на холодную дверь. Зеркало сбоку отражало сюрреалистическую картину: его собственное лицо, искаженное смесью стыда, шока и нарастающего возбуждения, и спину Джисона. Это была демонстрация власти. Власти того, кто решает, когда дать, а когда забрать.              Первое прикосновение языка было шокирующе горячим, влажным и целенаправленным. Минхо ахнул, его пальцы впились в отслаивающуюся краску на двери. В его ушах стоял звон, заглушающий музыку. Все сузилось до этой точки — до жгучего, постыдного, невероятного удовольствия, которое методично, с какой-то хищной нежностью, высасывал из него этот сумасшедший первокурсник. Джисон действовал не как неопытный любитель, а как человек, знающий цену каждому движению, каждому звуку, который он вырывал у партнера. Он то замедлялся, почти до невыносимой томности, то ускорялся, и тогда Минхо слышал собственное прерывистое дыхание, переходящее в стон.              Одной рукой Хан крепко держал Ли за бедро, пальцы впивались в мышцу сквозь ткань брюк, чтобы тот не сполз, не сбежал. Другой — он стиснул основание, и это властное, почти болезненное сжатие заставило Минхо выдохнуть проклятье, которое потонуло в общем гуле. Джисон только хрипло хмыкнул в ответ, и вибрация от этого звука пронзила Минхо до самых пяток.              Тот больше не видел комнату, не помнил, где он. Он смотрел в грязный потолок, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а в животе клубится стремительная, неконтролируемая волна. Стыд сгорел дотла, осталась только первобытная, всепоглощающая натянутость каждой струны в его теле. Его пальцы сами собой вцепились в темные волосы Джисона, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, глубже, потерять последние крохи контроля. И Хан, этот вихрь, этот кошмар и наслаждение в одном лице, позволил это. Более того — он, казалось, этого и ждал.              Когда наступила развязка, Минхо не закричал. Из его горла вырвался сдавленный, хриплый стон, и он закрыл глаза, чтобы не видеть своего отражения — побежденного, опустошенного и перерожденного в этом грязном туалете на чужой пьяной вечеринке. Спазмы сотрясали его, а Джисон не отстранялся, принимая все, пока последняя судорога не отпустила старшего, оставив его висеть на двери, разбитым и опустошенным.              Тишина в кабинке стала оглушительной. Только тяжелое дыхание Минхо и звук, который заставил его открыть глаза.              Джисон, все еще стоя на коленях, отстранился. Он вытер тыльную сторону ладони по губам, сметая влажный блеск, и его глаза снова встретились с глазами Минхо. В них не было ни смущения, ни покорности. Только темное, ликующее удовлетворение охотника, поймавшего редкую дичь. Он сплюнул в раковину с тем же непринужденным видом, с каким закурил бы сигарету.              — Вот видишь, — голос Джисона был низким, хриплым от напряжения и обжигающе интимным. — Теперь ты тоже часть этой тусовки, Хо. Самой сокровенной ее части.              Он поднялся, похлопал онемевшего Минхо по бедру, оставляя на ткани влажное пятно от своих пальцев, и его ухмылка стала еще шире. Это была точка невозврата. И оба они это знали. Ли молчал.              — Неблагодарный, — сипло сказал Хан, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Даже имени моего не спросил.              — Я знаю, кто ты, — процедил Минхо, — Хан Джисон. Первокурсник-самоубийца, который завалит сессию из-за своих тусовок.              — О, так ты еще и обо мне в курсе! — Джисон засмеялся, и смех его был похож на треск статики. Он снова подошел близко, и на этот раз Минхо не отстранился. — Не завалю. Я же гений, забыл? А вот ты, Минхо, кажется, только что завалил всю свою репутацию тихого ботана. Добро пожаловать в клуб.              — Ты… сумасшедший, — наконец выдавил из себя Ли, голос прозвучал хрипло и глухо, будто не его. Он поспешно застегивал ширинку, пальцы не слушались, дрожали.              — О, оригинально! — Джисон повернулся к нему, облокотившись о раковину. Его глаза все так же блестели, но теперь в них читался не только азарт, но и какое-то насмешливое любопытство. — Обычно говорят «спасибо». Но ладно, принимается. Ты же не побежишь теперь жаловаться, что тебя, бедного отличника, совратил грязный первокурсник в грязном туалете?              Минхо молчал, глотая ком в горле. Жаловаться? Да кому? И главное — что говорить? Что он не сопротивлялся? Что в какой-то момент сам вцепился в эти черные волосы?              Джисон, видя его замешательство, засмеялся коротко и резко.              — Расслабься. Это все херня. Вечеринка. Все такое. — Он сделал шаг вперед, и Минхо инстинктивно вжался в дверь. Но Джисон лишь протянул руку и поправил воротник его рубашки, застегнул непослушную пуговицу. Прикосновение было на удивление точным и почти нежным. От этого противоречия в голове у Минхо все перевернулось с ног на голову.       — Вот. Теперь снова милый ботаник. Только… — он придвинулся так близко, что Минхо снова почуял смесь табака, алкоголя и чего-то своего, чистого, ханского, — только глаза у тебя теперь другие. Дикие. Мне нравится.              Он послал воздушный поцелуй, легкий и безумно вызывающий жест, и выскользнул из туалета, остановившись у порога.              — До встречи на паре по истории Кореи, Минхо. Если, конечно, я на нее явлюсь, — бросил он через плечо и растворился в толпе, будто его и не было.       Минхо остался один. Он подошел к раковине, включил ледяную воду и судорожно плеснул себе в лицо. Вода стекала по шее за воротник рубашки. Он смотрел на свое отражение: бледное, с лихорадочным румянцем на скулах, с мокрыми прядями волос на лбу. И глаза… Джисон был прав. В них горел какой-то чужой, темный огонь. Огонь, который зажег этот маленький вихрь.       И он вышел из туалета, зная две вещи наверняка. Во-первых, его тихая, спланированная жизнь студента-востоковеда закончилась. Во-вторых, эта «проблема» — вихрь, гений и нахал Хан Джисон — теперь его проблема. Надолго. И объяснить будущим детям, как все начиналось, действительно будет абсолютно невозможно.              Стоп, почему он думает о детях? Ему нужен воздух. Тишину. Порядок. Но даже на пустынной ночной улице, вдыхая холодный воздух, он чувствовал на губах привкус чужих духов Джисона и на своей коже — память о его властных прикосновениях.       На следующее утро, сидя в библиотеке над древним текстом, Минхо ловил себя на том, что взгляд его упорно соскальзывает с иероглифов к двери. Он прислушивался к каждому шагу в коридоре, каждому смеху. И когда через два дня на обязательной лекции по истории Кореи дверь аудитории распахнулась с грохотом и на пороге появился он — Хан Джисон, в помятой толстовке, с наушниками на шее и с тем же вызывающим блеском в глазах, — сердце Минхо неровно и гулко стукнуло о ребра.              Джисон, не моргнув глазом, прошел через всю аудиторию и грохнулся на свободное место, прямо рядом с Минхо. От него пахло свежим воздухом, стиральным порошком и едва уловимым сигаретным дымом.              — Привет, заучка, — прошептал он, утыкаясь носом в конспект Минхо. — Соскучился?              Минхо не ответил. Он сжал ручку так, что костяшки побелели. Но внутри, под грудой стыда, растерянности и злости, пробился странный, непрошенный росток. Росток азарта. Он понимал: Джисон не появился в его жизни случайно. Он ворвался, как ураган, чтобы все сломать и перестроить. И каким-то необъяснимым образом Минхо, всегда ненавидевший хаос, вдруг почувствовал, что готов посмотреть, что же будет дальше. Проблема на голову. На всю оставшуюся жизнь.              Минхо не выдержал и повернул к нему голову, стиснув зубы. Шепот вышел резким и на удивление громким для тихой аудитории, где профессор Ким уже раскладывал свои конспекты.              — Что ты здесь делаешь, Хан? Это лекция для второго курса. Ты на первом, или уже забыл?              Джисон не отреагировал на колкость. Он лишь медленно, как кот, потянулся, закинув руки за голову, и небрежно развалился на стуле, заняв собой все личное пространство Минхо. От него теперь действительно пахло стиральным порошком и чем-то цитрусовым — чистым и раздражающе несочетающимся с его репутацией.              — Ой, а ты помнишь, на каком я курсе, — прошипел Джисон, не глядя на него, уставившись на потолок. — Мило. А здесь я, дорогой мой, на пересдаче. — Он произнес это с невозмутимым спокойствием, будто говорил о прогулке в парке.              Минхо замер. «Пересдача». Слово, которое в его академическом словаре было синонимом катастрофы, полного провала и вечного стыда. И этот… этот тип говорил о ней так легко.              — Какая пересдача? — выдавил он, чувствуя, как у него начинает дергаться глаз. — Еще ведь не назначили даты в деканате.              — А, ну, там сложнее, — махнул рукой Джисон, наконец поворачиваясь к нему. Его глаза блеснули знакомым безумием. — Я в прошлом семестре не сдал вводный тест по предмету этого препода. Просто не пришел. Профессор Ким, — он кивком указал на пожилого мужчину у доски, который исподлобья наблюдал за ними, — сказал, что если я хочу хоть какую-то оценку, то должен отходить все лекции этого семестра для второкурсников и сдать итоговый экзамен. Вот и пришел. Думал, будет скучно, а тут ты. Наше второе свидание, Минхо.              Он подмигнул. Минхо почувствовал, как краснеет его лицо. Это был не стыд, а чистая, беспримесная ярость. И что-то еще — дикое, неконтролируемое любопытство. Как можно так запросто забить на тест, получить выговор от самого строгого профессора и при этом сидеть тут с видом победителя?              — Тебе не сюда надо было прийти, а к психиатру, — прошипел Минхо, отворачиваясь к своим безупречным конспектам, стараясь вникнуть в даты правления династии Чосон. Но иероглифы плыли перед глазами.              — Знаю, — беззаботно согласился Джисон. Он вытащил из кармана смятую тетрадку и сломанный карандаш. — Но тут интереснее. И вид лучше. — Он ткнул карандашом в сторону Минхо. — Ты же тут все записываешь, да? Будешь мне потом давать списывать. В качестве компенсации за моральный ущерб в том туалете.              У Минхо аж перехватило дыхание от наглости.              — Какой еще ущерб?!              — Ну, у меня теперь на тебя аллергия, — невозмутимо заявил Джисон, водя карандашом по чистой странице, якобы что-то записывая. — Вижу умного и красивого — руки трясутся, хочется… помочь с учебой. Это все ты виноват.              Профессор Ким начал лекцию, и Минхо был вынужден замолчать, чувствуя, как у него горит все лицо и шея. Он пытался сосредоточиться на монотонном голосе преподавателя, на важности конфуцианских принципов в период раннего Чосона. Но весь его мир теперь сузился до уже рыжей макушки Джисона (почему Ли не сразу заметил его новый цвет волос), который, положив голову на сложенные на столе руки, казалось, заснул.              Но он не спал. Через двадцать минут, когда Минхо уже почти втянулся в лекцию, в его сторону медленно поползла записка. Скомканный клочок бумаги из той же тетрадки. Минхо хотел проигнорировать, но пальцы будто действовали сами. Он развернул его под столом.              На бумаге был нарисован крайне неприличный, но на удивление мастерский карикатурный набросок. Профессор Ким в виде свирепого дракона, изрыгающего огонь, в котором горели книги. А внизу, подпись:              «Чую, тут без твоих конспектов не выжить. Спасай, герой. Или я начну скучать и устрою тут перфоманс».              Минхо посмотрел на Джисона. Тот, подперев щеку, смотрел на него с томной, игривой улыбкой. В его глазах не было и тени раскаяния или страха перед провалом. Только вызов. И понимание того, что Минхо уже втянут в эту игру.              Сжав записку в кулаке, Минхо медленно, страница за страницей, оторвал от своей безупречной тетради несколько листов с конспектом первой части лекции. Аккуратно сложил и, не глядя, сунул их под локтем в сторону Джисона. Тот тут же оживился, как хищник, получивший долгожданную добычу.              «Идиот», — на этом же клочке бумаги написал Минхо и отдал записку, возвращаясь к своим записям. Но в следующую секунду он почувствовал легкий, едва уловимый толчок в бок. Джисон, уже что-то строчивший на его конспектах, подсунул обратно тот же клочок бумаги. На обороте было написано всего одно слово, выведенное крупными, размашистыми буквами:              «Твой»              И все. Больше ничего. Ни объяснений, ни подколов. Просто — «Твой».              Минхо сидел, глядя на это слово, пока буквы не поплыли перед глазами. Лекция профессора Кима стала просто фоном, белым шумом. Он скомкал записку и засунул ее в самый дальний карман рюкзака. Выбросить рука не поднялась.              Он снова взглянул на Джисона. Тот уже не строил из себя соню. Он внимательно, с нахмуренными бровями, изучал листы Минхо, водя пальцем по строчкам. В его позе была несвойственная ему сосредоточенность. Он действительно пытался вникнуть. И в этот момент Минхо с леденящей ясностью понял, что все пошло не просто не по плану. План был уничтожен, растоптан и сожжен дотла в туалете на той вечеринке. Теперь у него был Джисон. Вихрь, проблема, гений, идиот. И этот идиот с какой-то пугающей уверенностью просто кратко написал «Твой». И самое ужасное было в том, что Минхо, глядя на его склоненную рыжую голову, уже не мог представить, как это слово может означать что-то иное.                     Джисон, как прорвавшийся вирус, проник во все сферы жизни Минхо с наглой бесцеремонностью.              Сначала он просто «случайно» оказывался в той же столовой. Минхо, углубившись в книгу за обедом, поднимал взгляд — и видел напротив себя ухмыляющуюся физиономию с подносом, заваленным нездоровой едой.              — О, совпадение! — объявлял Джисон и, не дожидаясь приглашения, втискивался за столик. Он ковырял жареную картошку и взахлеб рассказывал о каком-то полуподпольном концерте, куда «обязательно нужно сходить, иначе вся жизнь насмарку». Минхо молчал, но про концерт почему-то запоминал.              Потом Джисон выяснил расписание его занятий. Он не просто «оказывался» рядом. Он ждал. Сидя на подоконнике в коридоре возле аудитории, где у Минхо был семинар по классической поэзии, и специально громко щелкал жвачкой. Когда Минхо выходил, Джисон спрыгивал и пристраивался рядом, не обращая внимания на его отчаянные попытки идти быстрее.              — Слушай, а про того чувака, который писал про луну и тоску… Он реально такой занудный, или это только в переводе? — мог спросить Джисон, выдергивая у Минхо из рук книгу.              И пока тот кипел от возмущения, Джисон листал страницы, и на полях рядом с изысканными строфами вдруг появлялись похабные каракули и саркастические комментарии на современном сленге. Минхо потом отчищал эти листы, но к следующему разу Джисон находил новую жертву для своего «анализа».              Он стал появляться в библиотеке. Не в читальных залах, где царила благоговейная тишина, а именно в том дальнем углу у окна, где Минхо привык готовиться к самым сложным экзаменам. Джисон не шумел. Он просто садился напротив, надевал наушники, ставил ноги на соседний стул и утыкался в свой разрисованный блокнот, что-то строча или рисуя. Но его присутствие было таким плотным, таким заряженным энергией, что сосредоточиться становилось невозможно. Минхо чувствовал на себе его взгляд, поднимал глаза — и встречал пристальное, изучающее выражение на лице Джисона. Тот не отводил взгляда, а лишь медленно улыбался, как кот, наблюдающий за птичкой в клетке.              — Мешаю? — шептал он раз в полчаса, и в его голосе не было ни капли раскаяния.              — Убирайся к черту, — шипел Минхо в ответ, но Хан только смеялся беззвучно, сотрясаясь плечами, и продолжал сидеть.              Пиком назойливости стала история с ключами. Вернее, с их отсутствием. Минхо, засидевшись в библиотеке допоздна, обнаружил, что его ключи от общежития пропали. Он обыскал все, уже представляя себе ночь в круглосуточном кафе, когда из-за угла выскочил Джисон, вертя на пальце связку с дурацким брелоком в виде гитары.              — Ищешь? — сиял он. — Нашел у себя в кармане. Совсем забыл вернуть после лекции.              — Как они попали к тебе?! — взревел Минхо, выхватывая ключи.              — Магия, — загадочно ответил Джисон и тут же перешел в атаку. — Голодный? Я знаю отличную лапшичную, которая работает до утра. Будешь мне должен за спасение от ночи на улице.              И Минхо, к собственному ужасу, пошел. Не потому что был голоден, а потому что понял: сопротивление только раззадоривает эту «муху». Лучше уж есть лапшу, чем гадать, куда Джисон пойдет в следующий раз и что еще у него украдет.              За лапшой Джисон внезапно стал почти нормальным. Он говорил не о тусовках, а о музыке. О том, как строятся аккорды, как боль превращается в текст, а текст — в мелодию, которая прошибает до мурашек. Он говорил тихо, страстно, и в его глазах горел не безумный огонь, а что-то глубокое, почти уязвимое. Минхо слушал, забыв про лапшу, и ловил себя на мысли, что этот человек — не просто хаос. Он — океан. С буйной, разрушительной поверхностью и неизмеримыми, тихими глубинами под ней.              — Почему ты вообще здесь? В универе? — спросил наконец Минхо, отодвигая пустую миску. — Если тебе нужна только музыка.              Джисон лизнул палочки и отложил их с щелчком.              — А ты почему здесь? Если тебе нужны только книги и тишина? — парировал он. Потом усмехнулся. — Страховка, Минхо. Миру нужны доказательства, что ты не полная оторва. Диплом — такое доказательство. А еще… — он задумался, глядя в окно на ночной город. — А еще тут иногда попадаются интересные люди. Которые могут научить скучным, но нужным вещам.              Он посмотрел на Минхо, и в его взгляде было что-то настолько прямое и открытое, что у того перехватило дыхание. В этот момент он понял, что Хан преследует его не просто из вредности или скуки. Он что-то ищет. И, кажется, нашел.              — Ты невыносим, — сказал Минхо беззлобно, отводя взгляд.              — Знаю, — просто согласился Джисон. — Но ты уже привыкаешь. Видно по глазам.                     На следующий день Джисон снова ждал его у аудитории. Но на этот раз в руках у него было два бумажных стаканчика с кофе. Один — черный, крепкий, без всего. Именно такой пил Минхо.              — Чтобы не уснул на паре, — сказал Джисон, сунув стаканчик ему в руки. Пальцы их встретились. — Я там, внизу, в кофейне, писал текст. Без твоего ворчания как-то слишком тихо.              Минхо взял кофе. Он был обжигающе горячим. Как и взгляд Джисона. И Минхо вдруг осознал, что эта «назойливая муха» уже не просто преследует его. Она вплелась в паутину его дней, стала их частью. Раздражающей, неудобной, безумной. Но… частью. И, к своему глубочайшему изумлению, мысль о том, чтобы ее отогнать, больше не приходила ему в голову. Он сделал глоток кофе, кивнул в сторону выхода и сказал то, что еще неделю назад показалось бы ему немыслимым:              — Пошли. А то опоздаем. И прекрати рисовать рожицы в моих книгах.              — Не обещаю, — тут же ответил Джисон, догоняя его широкими шагами, и его улыбка растянулась до ушей.                     Семинар по истории религии стал третьим кругом ада для Минхо за эту неделю. Профессор, монотонно бубнящий о влиянии буддизма на раннюю корейскую государственность, превратился в белый шум на фоне назойливого шепота, доносящегося справа.              Джисон, притворившись конспектирующим, с самого начала лекции вёл методичное наступление. Он не просто просил. Он уговаривал — с изощрённостью опытного переговорщика и настойчивостью комара, залетевшего в спальню жаркой ночью.              — Минхо, послушай, — его губы едва шевелились, голос был низким, убедительным. — Это же не просто пьянка. Это квартира Чанбина, тот, кто на третьем курсе по вокалу. Там будет живая музыка. Можно послушать, как люди реально играют, а не вот это всё, — он мотнул головой в сторону лектора. — Тебе же как востоковеду полезно погружаться в современную культурную среду. Это исследование.              Минхо уткнулся в конспект, выводя иероглиф «просветление» с таким нажимом, что чуть не прорвал бумагу.              — Моё исследование начинается и заканчивается здесь, — прошипел он в ответ. — И если ты не замолчишь, твоё погружение в среду закончится у меня в учебнике по истории, куда я тебя и засуну.              Джисон фыркнул, но не сдался. Через десять минут в поле зрения Минхо поползла записка. Тот самый испачканный каракулями листок с лекции по истории Кореи. На нём было нарисовано грустное, преувеличенно тоскующее лицо. Подпись:              «Твоему вихрю скучно. Он начинает затихать. Без внешней стимуляции может погаснуть навсегда. Ты этого хочешь?»              Минхо сжал кулак, смяв записку в кармане. Он бросил на Джисона ядовитый взгляд. Тот притворился оскорблённым, положив руку на сердце, а потом снова наклонился, его губы почти коснулись уха Минхо. От этого расстояния по спине побежали мурашки.              — Я же тебе ключи отдал, — прошептал Джисон сладким, ядовитым шёпотом. — Ты мне жизнью обязан. По-братски. А братья на тусовки ходят вместе. Иначе это предательство. Я всем расскажу, какой Ли Минхо неблагодарный сукин сын.              — Рассказывай, — огрызнулся Минхо, но внутри что-то ёкнуло. Потому что он знал: Джисон способен на такое. Способен встать посреди тихой библиотеки и на весь зал объявить о его «неблагодарности».              Когда Минхо попытался отодвинуться, Джисон не отстал. Его кроссовок настойчиво наступил на носок Минхо под столом, не давая тому скрыться. А когда Ли попытался отпихнуть его ногу, Хан вдруг начал его гладить. Ногой. По голени. Совершенно невинным, якобы случайным движением. От этого идиотского, нелепого и дико интимного жеста у Минхо перехватило дыхание. Кровь ударила в виски, смешав гнев с чем-то другим, тёплым и постыдным.              — Перестань, — выдохнул он, чувствуя, как горит лицо.              — Пойдёшь? — тут же последовал вопрос. Нога не убралась.              — Нет.              Хан вздохнул, как мученик, и наконец убрал ногу. Но тут же сунул руку в рюкзак. Через мгновение на конспекте Минхо, рядом со схемой распространения буддизма, появилась шоколадка. Не простая, а та самая японская, которую Минхо обожал, но никогда себе не покупал из-за цены.              — Взятка, — беззастенчиво заявил Джисон. — Просто подумай. Море алкоголя, танцы, веселье. И я буду тебя всю ночь развлекать. Гарантирую, скучно не будет. Можешь даже книжку взять, если станет тяжко. Буду защищать от посягательств.              Минхо уставился на шоколадку. Это было уже слишком. Слишком нагло, слишком… лично. Джисон заметил его слабость. Он знал. Он всегда всё замечал.              Лекция подходила к концу. Минхо почти смирился с тем, что отговорки кончились, и ему придётся или сдаться, или ударить Хана учебником по голове. И тут Джисон перешёл в последнюю атаку. Он перестал шептать. Он просто положил голову на сложенные руки на столе и смотрел на Минхо. Не ухмыляясь, не дурачась. Просто смотрел. Его глаза, обычно полные озорства и вызова, стали странно спокойными, почти прозрачными.              — Минхо, — сказал он тихо, но так, что было слышно даже сквозь бормотание профессора. — Я не просто так пристаю. Там будет несколько ребят из звукозаписывающей студии. Я хочу им пару своих демок дать послушать. Мне… — он неловко кашлянул, впервые за весь семестр выглядя неуверенным, — мне нужно, чтобы кто-то адекватный был рядом. На случай, если всё будет полной… ну, ты понял. На случай, если я облажаюсь. Или если они начнут гнать. Чтобы был кто-то, кто вытащит меня за шиворот или хотя бы просто… будет там.              Он умолк. И в этой тишине, под аккомпанемент заключительных слов профессора, рухнула последняя стена сопротивления Минхо. Это была не просьба выпить. Это было что-то вроде доверия. Или ловушки, поставленной с гениальной точностью.              Звонок с лекции прозвучал как выстрел. Студенты зашевелились, начали собираться. Джисон всё так же смотрел на него, не двигаясь, ожидая.              Минхо медленно взял шоколадку, развернул фольгу и отломил кусочек. Сладкий, горьковатый вкус заполнил рот. Он вздохнул, глядя в потолок, чувствуя, как его идеально выстроенный, безопасный мир окончательно даёт трещину.              — Ладно, — сказал он, почти неразборчиво, глядя куда-то в сторону от Джисона. — Но только на час. Ровно. И если там будет хоть один идиот, который попытается меня напоить, то я ухожу. И тебя пристрелю.              Лицо Джисона озарилось такой ослепительной, неподдельно радостной улыбкой, что Минхо на секунду ослеп. Это была не ухмылка победителя, а что-то чистое и стремительное, как первый луч солнца.              — Да, капитан! — он почти подпрыгнул на месте, хватая свои вещи. — Час! Только тихое сидение в углу и наблюдение за тем, как я гениально всех обвожу вокруг пальца. Или наоборот. — Он уже толкал Минхо к выходу, его энергия била через край. — Я тебе даже костюм подберу! Что-нибудь… не такое заучное.              — Если ты подойдёшь ко мне с костюмом, то умрёшь на месте, — проворчал Минхо.              Джисон смеялся, и этот смех, звонкий и заразный, эхом разносился по каменным стенам. Он выиграл. Они оба это знали. Но Минхо, жевавший свой шоколад и чувствовавший, как в груди растекается странное, тёплое предвкушение, вдруг понял, что и сам не прочь был проиграть эту битву. Проблема на голову вела его на очередную тусовку. И впервые за долгое время будущее, пусть и ближайшее, перестало быть предсказуемым и скучным.                     Минхо только-только вернулся из душа, накинув на плечи старый, выцветший халат, когда услышал в своей комнате подозрительный шум. Не стук — а именно шум. Шуршание ткани, глухой стук падающей на пол книги. Он замер на пороге, капля воды скатилась с мокрой пряди волос ему на нос.              В центре его идеально убранной комнаты бушевал ураган по имени Хан Джисон. Он уже вытащил из шкафа все вещи Минхо и разложил их на кровати в несколько стопок с сосредоточенным видом археолога, раскапывающего гробницу фараона.              — Что ты, блядь, делаешь?! — вырвалось у Минхо хриплым криком. Он влетел в комнату, но было уже поздно.              Джисон, не оборачиваясь, махнул рукой, держа в другой какой-то тёмный свитер.              — Тихо, тихо, идёт важный процесс! Ты же сказал, у тебя ничего нет. А я не верю. У каждого зануды должен быть скелет в шкафу. В прямом и переносном… — его голос оборвался.              Он только что откинул стопку аккуратно сложенных джинсов и рубашек и открыл доступ к дальнему углу шкафа. Тому, что был завешан невзрачным дождевиком. И теперь Джисон замер, уставившись внутрь, его спина выпрямилась.              — Ого, — произнёс он на выдохе, и в этом слове было столько шокированного восхищения, что у Минхо похолодело внутри. — Хо… да ты темная лошадка.              Джисон медленно вытащил из глубины шкафа вешалку. На ней висели узкие, идеально сидящие чёрные кожаные штаны. Не кричащие, но безупречно скроенные, подчёркивающие каждую линию. Рядом болталась тонкая цепочка на пояс.              — И это ещё не всё, — прошептал Джисон, уже засовывая в шкаф обе руки. Он вытащил оттуда ещё несколько «скелетов»: плотно облегающую водолазку из тончайшей чёрной шерсти, которая явно стоила целое состояние; пару джинсов с заниженной посадкой и искусственными потертостями на бёдрах, которые Минхо купил в моменты редкого бунта и ни разу не надел; и, наконец, чёрную рубашку из мягкой, струящейся ткани, которую можно было завязать на талии, открывая полоску кожи.              Джисон разложил всё это на кровати рядом с грудами скучной однотонной одежды, и контраст был поразительным. Это было как увидеть два разных мира, два разных человека.              — Объясняй, — потребовал Джисон, наконец обернувшись. Его глаза горели азартом первооткрывателя. — Кто этот тайный агент? Где Ли Минхо, забитый книжный червь, и что ты с ним сделал?              Минхо почувствовал, как горит лицо и шея. Он потянул халат туже.              — Это… это ошибки, — буркнул он, отводя взгляд. — Покупал в моменты слабости. Они неудобные.              — Враньё! — Джисон схватил кожаные штаны и потрогал материал. — Это не ошибка. Это выбор. Дорогой, идеальный выбор. — Он подошёл к Минхо вплотную, заглядывая ему в глаза. — Ты что, стесняешься? Стесняешься того, что у тебя есть тело, которым можно сводить с ума? Вот эти… — он без предупреждения шлёпнул Минхо ладонью по бедру через халат, и тот вздрогнул, — вот эти бёдра в этих штанах будут выглядеть божественно. Ты это знаешь. Поэтому и спрятал.              Минхо молчал. Потому что это была чистая правда. Он купил всё это втайне, примерил однажды перед зеркалом в пустой квартире и испугался. Испугался того, кого увидел. Не заучку, а кого-то другого. Сексуального, уверенного, опасного. И спрятал этого «другого» подальше, как запретный плод.              — Надень, — сказал Джисон неожиданно тихо. Это не было требованием. Это было предложение. Искушение.              — Нет, — тут же ответил Минхо.              — Надень, — повторил Джисон, и в его голосе появилась твёрдая нота. — Или я буду одевать тебя сам. Ты же помнишь, как это бывает, когда я что-то задумал.              Они стояли так, в тишине комнаты, измеряя друг друга взглядами. Минхо видел в глазах Джисона не насмешку, а вызов и что-то вроде поддержки.              «Покажи им. Покажи мне».              С глухим проклятьем, вырвавшимся сквозь стиснутые зубы, Минхо выхватил из его рук кожаные штаны и чёрную водолазку.              — Выйди, — бросил он, указывая на дверь.              — Ни за что, — ухмыльнулся Джисон, плюхаясь на его строго застеленную кровать. — Это мой перформанс. Я его режиссирую. Не лишай художника наслаждения.              Минхо понял, что спорить бесполезно. Повернувшись спиной к Джисону, он сбросил халат. За спиной он услышал резкий, приглушённый вдох. Он не оборачивался, чувствуя, как под этим взглядом загорается каждая клеточка его кожи. Он натянул штаны. Кожа обтянула его, как вторая, идеально повторяя изгибы мышц, подчеркнув узость талии и, да, те самые бёдра, о которых говорил Джисон. Он натянул водолазку. Тонкая ткань обволокла торс, оставляя дразнящие намёки на рельеф пресса и ширину плеч. Только тогда он обернулся к зеркалу на шкафу. И замер.              В отражении стоял незнакомец. Стройный, собранный, с опасным блеском в ещё влажных от душа глазах. Одежда не кричала, она шептала. Шептала что-то тёмное, соблазнительное и непререкаемо уверенное.              — Боже, — выдохнул Джисон с кровати. Он не ухмылялся. Он смотрел, зачарованный. — Я же говорил. Ты… ты просто бомба.              Он вскочил, подошёл сзади, и его руки легли Минхо на бёдра, пальцы вцепились в кожу, ощупывая швы. Минхо вздрогнул, но не оттолкнул. Их взгляды встретились в зеркале.       — Вот этого парня ты и спрятал, — прошептал Джисон ему на ухо, его дыхание обожгло кожу. — И очень зря. Он прекрасен. Сегодня все будут смотреть только на тебя. И съедать тебя глазами. — Он замолчал, и его взгляд в зеркале стал тяжёлым. — Но трогать будет только один человек. Понял?              Минхо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. От этого взгляда, от этих рук на нём у него перехватывало дыхание. Джисон отпустил его, отступил на шаг и окинул взглядом с головы до ног.              — Обувь? — спросил он уже обычным, деловым тоном, будто только что не происходило ничего важного.              — В коробке под кроватью, — хрипло ответил Минхо, всё ещё не отрываясь от своего отражения. — Чёрные кожаные берцы.              Пока Хан рылся под кроватью, Минхо поймал себя на мысли, что чувствует не стыд, а странное, головокружительное освобождение. Тайное стало явным. И тем, кто раскрыл эту тайну, был этот сумасшедший, наглый, невыносимый рыжий вихрь. Который, кажется, видел его настоящего даже тогда, когда сам Минхо от себя этого настоящего прятал.              — Вот, — Джисон поставил перед ним берцы. — Обувайся. И, Хо…              — Что?              — Спасибо, что показал, — Хан улыбнулся, и в этой улыбке была неподдельная, тёплая нежность. — Теперь ты мой самый любимый секрет. И я ни с кем им не поделюсь. Ну, кроме всех на этой вечеринке, которые ослепнут от твоей красоты.              Минхо фыркнул, но уголки его губ сами собой потянулись вверх. Он надевал берцы, глядя, как Джисон лихорадочно ищет в его шкафу какую-нибудь «нормальную» куртку, чтобы завершить образ. И понял, что впервые за долгое время он ждёт вечера не с тревогой, а с острым, почти животным предвкушением. В новой коже. В буквальном смысле.              Музыка била из открытых окон двухэтажного дома, превращая тротуар в пульсирующий пол. Джисон, всё ещё с сияющими от восторга глазами, почти волоком затащил Минхо через порог. И тут же случилось то, о чём он и говорил.              Шум не стих, но на секунду как будто замер. Несколько пар глаз, болтавших у входа или пробиравшихся к кухне за напитками, уставились на них. Вернее, на Минхо. Взгляды скользили по обтягивающей кожей, задерживались на узкой талии и бёдрах, поднимались к скрытому под тонкой тканью рельефу груди, натыкались на его замкнутое, немного отстранённое выражение лица. Это был взгляд-оценка. Взгляд заинтересованного хищника, увидевшего неожиданную добычу.              Кто-то шепнул что-то соседу, кивнув в их сторону. Кто-то, девица с розовыми волосами, открыто и долго провожала Минхо глазами, облизнув губы. Но самое странное было в другом — его почти никто не узнал. Тот Ли Минхо, которого все видели в библиотеке в бесформенном свитере и очках, растворился. На его месте стоял кто-то другой. Загадочный, стильный и откровенно горячий незнакомец.              — Видишь? — Джисон прижался к его уху, чтобы перекрыть грохот басов. Его голос звучал гордо и немного… собственнически. — Я же говорил. Ты — звезда. Только не задирай нос слишком высоко, а то свалишься с этих каблуков, — он постучал ногой по голенищу берца Минхо.              — Я не на каблуках, — огрызнулся Минхо, но внутренне он был оглушён этим вниманием. Ему было неловко, тесно от этих взглядов, но где-то в самой глубине, под грудой тревоги, копошилось щекочущее чувство собственной силы. Он действительно выглядел так, как будто принадлежит этому миру, а не наблюдает за ним из-за стекла.              — Так, слушай сюда, — Джисон схватил его за руку и потащил за собой через толпу, напирающую в такт музыке. — Твоя задача номер один — расслабиться. Не думать ни о чём. А для этого тебе нужен правильный напиток. — Они протиснулись на кухню, где за столом, заваленным бутылками и стаканами, уже вовсю шумела компания. Джисон сунул ему в руку пустой высокий стакан. — Иди к тому столу, там кола, соки, лёд. Смешай себе что-нибудь крепкое, но не слишком гадкое. Я знаю, ты ненавидишь дешёвый джин.              Минхо смотрел на стакан, потом на Джисона.              — А ты?              — А я пошёл искать кое-кого. — Хан уже пятился назад, его взгляд скользил по комнатам, выискивая кого-то в толпе. — Чана и Чанбина. Те самые ребята со студии. Я должен вручить им демки лично, пока они не слишком пьяные, чтобы что-то понять. Жди меня тут. Не убегай, не заводи скучных разговоров о Конфуции и, ради всего святого, не пытайся мыть за кем-то посуду. Ты здесь чтобы быть, а не работать.              Он криво улыбнулся, подмигнул и растворился в человеческом море, оставив Минхо одного посреди чужой кухни с пустым стаканом в руке.              Минхо вздохнул. «Чан и Чанбин». Имена ничего не говорили. Он подошёл к импровизированному бару и начал механически наполнять стакан льдом, глядя на бутылки. Его привычка к порядку взяла верх: он выбрал дорогой, на его взгляд, виски, налил немного, разбавил колой. Вышло сносно.              Он прислонился к свободному участку стены, потягивал напиток и наблюдал. Никто больше не пялился на него так откровенно, но взгляды, быстрые и заинтересованные, скользили по нему раз за разом. Пара парней у холодильника что-то обсуждали, поглядывая в его сторону. Девушка с розовыми волосами, похоже, собралась с духом и направлялась к нему, но её перехватил кто-то другой.              Минхо чувствовал себя как экспонат на выставке. Красивым, но не на своём месте. И от этого одиночество в самой гуще людей стало только острее. Где этот идиот Джисон? Что за важные дела, которые оказались важнее, чем…              «Чем что? — резко спросил он себя. — Чем сидеть со мной в углу? Он же по делу пришёл. Ты сам согласился».              Но рациональные доводы плохо помогали. Алкоголь понемногу разливал по жилам тёплую, расслабляющую волну. Музыка, которую ставил кто-то другой, была неплохой — не та безумная какофония, которую любил Джисон, а что-то мелодичное, с хорошим битом. Минхо закрыл глаза, прислонившись головой к стене, позволив звукам и легкому опьянению окутать себя.              «Расслабься», — сказал Джисон. Минхо пытался. Он представил, что он — не Ли Минхо, зануда-востоковед, а просто парень в кожаных штанах на вечеринке. Парень, который ждёт своего… своего что? Своего рыжего вихря. Парня, который его сюда притащил, переодел и бросил.              Мысли начали путаться. Он уже допивал второй стакан, когда почувствовал, как чьи-то пальцы осторожно касаются его руки, сжимающей стакан.              — Прости, занят, — буркнул Минхо, не открывая глаз, думая, что это та самая розововолосая девушка.              — Занят кем? — прозвучал знакомый, насмешливый голос прямо у уха. — Собственной важностью?              Минхо открыл глаза. Перед ним стоял Джисон. Но не один. С ним были двое парней. Один — высокий, с сильной, атлетической фигурой и серьёзным, но доброжелательным лицом. Второй — чуть ниже, с озорными глазами и улыбкой до ушей, одетый в яркую, эклектичную одежду, которая кричала «музыкант».              — Минхо, знакомься, — Джисон слегка подтолкнул его вперёд. В его глазах горел смешанный огонь — волнение и триумф. — Это Бан Чан, — он указал на высокого, — и Со Чанбин. Те самые. Ребята, а это — Ли Минхо. Мой… — он запнулся всего на долю секунды, но Минхо её уловил, — мой критик, ангел-хранитель и человек, который не даст мне сделать полную дичь. Пока он здесь, я веду себя почти прилично.              Чанбин фыркнул, сразу оценивающе окинув Минхо взглядом.              — Прилично? С тобой? Сомневаюсь. Но привет, Минхо. Джисон нам уже трепал уши о каком-то гениальном отличнике, который его терпит. Не думал, что ты будешь выглядеть так… — он сделал многозначительную паузу, — …стильно.              — Привет. — Чан просто кивнул, его взгляд был спокойным и проницательным. — Джисон говорил, что ты его якорь. Рад видеть, что он наконец-то обзавёлся чем-то кроме своей гитары и безумных идей.              Джисон засмеялся, но было видно, что он нервничает. Он вертел в руках флешку.              — Так, Минхо, ты размялся? Алкоголь проник в мозг и выгнал оттуда всех конфуциев?              — Что-то в этом роде, — хрипло ответил Минхо, чувствуя, как трезвая часть его мозга пытается оценить ситуацию. Эти двое выглядели… солидно.              — Отлично. Тогда пошли, — Джисон схватил его за руку. — Ребята согласились послушать пару треков прямо сейчас. У них тут наверху есть тихая комната. Но мне нужен ты. Иди со мной.              Последние слова прозвучали не как просьба, а как мольба, тщательно замаскированная под приказ. Джисону нужна была его «адекватность» как щит. И, возможно, просто его присутствие как талисман.              Минхо допил остатки виски, поставил стакан и кивнул. Он был здесь не просто так. Он был здесь для Джисона. И в этот момент, под пристальными взглядами Чана и Чанбина, под тёплым, влажным от волнения прикосновением руки Джисона, это ощущение стало не обременительным, а правильным. Он посмотрел на Хана, на его полные решимости глаза, и коротко кивнул.              — Пошли. Но если там будет пение, я тебя пристрелю.              — Обещаю, только моё блеяние в микрофон, — ухмыльнулся Джисон, и его хватка стала твёрже.              И они пошли наверх, протискиваясь сквозь толпу, — вихрь, тащащий за собой свой неожиданно стильный, твёрдый и всё более пьяный якорь. И Минхо, следуя за ним, думал, что быть чьим-то якорем — не такая уж и плохая роль. Особенно если этот «кто-то» — ураган, в эпицентре которого вдруг оказалось так тепло.              Чан и Чанбин вели их не просто наверх, а к какому-тому потайному логову. Комната на втором этаже оказалась не спальней, а домашней студией. Звукоизоляционные панели на стенах, пара мониторов, MIDI-клавиатура, микрофон в поп-фильтре. Воздух пахнул пылью, пластиком и кофе. После грохота внизу здесь стояла почти священная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными ударами баса снизу.              — Усаживайся, не стесняйся, — сказал Чанбин, плюхаясь в офисное кресло перед компьютером. Чан придвинул Минхо второй стул к стене, сам остался стоять, прислонившись к стойке с микрофоном, скрестив руки. Его поза была открытой, но оценивающей.              Джисон, внезапно лишившийся всей своей наглой бравады, нервно переминался с ноги на ногу. Он вытащил из кармана флешку, потом наушники.              — Я… тут пару демок. Одно — более попсовое, второе… ну, более моё. Грустное. — Он говорил быстро, почти тараторя, избегая взглядов. Минхо впервые видел его таким — уязвимым, почти испуганным. Это был не тот Джисон, что орал в микрофон на тусовке или нагло спорил с профессором. Это был Хан Джисон, музыкант, выворачивающий наизнанку свою душу перед чужими людьми.              — Включай. Сначала то, что «твоё». — Чан кивнул, его лицо оставалось невозмутимым.       Джисон шмыгнул носом, подключил флешку. Его пальцы дрожали. Он бросил быстрый взгляд на Минхо, будто ища опоры. Минхо, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от алкоголя, просто молча кивнул. Давай.              Зазвучала музыка. Сначала — одинокая, чистая гитарная плавка, затем тихий, сдержанный бит. И голос. Голос Джисона, но какой-то другой — не хриплый от крика, а низкий, бархатный, полный такой щемящей тоски и одиночества, что у Минхо внутри всё сжалось. Текст был о стенах, которые строят вокруг себя люди, о масках, о страхе быть настоящим. Это было красиво. Больно. Гениально.              Минхо смотрел на Джисона, который сидел, сгорбившись, уставившись в пол, кусая губу, пока играла его же песня. Он был голым. Без своей брони из сарказма и бесшабашности. И в этот момент Минхо понял, что видит его, настоящего, возможно, впервые. И этот «настоящий» был хрупким, талантливым и невыносимо одиноким.              Песня закончилась. В комнате повисла тяжёлая тишина. Чанбин перестал вертеться в кресле. Чан молчал, глядя в потолок, обдумывая.              — Блядь, Хан, — наконец сказал Чанбин, выдыхая. — Это… это сильно. Голос… этот переход на фальцет в припеве… Это жесть.              — Сведенье говно, — тут же отозвался Джисон, всё ещё не поднимая головы, — я сам на коленке делал, микрофон дешёвый…              — Да похуй на твое сведенье, — спокойно перебил Чан. Он оторвался от стойки и подошёл к Джисону. — Песня — огонь. Сырая, нервная, но огонь. Голос — твоё оружие. Текст… текст живёт. О чём вторая?              Вторая песня была другой. Более энергичной, с электронными битами, дерзкой, почти дерзкой. Но и в ней сквозила та же пронзительная искренность. Когда она закончилась, Чанбин уже улыбался во весь рот.              — Окей, — сказал Чан, принимая решение. — Ты — сумасшедший, и с дисциплиной у тебя полная жопа. Но талант… он у тебя есть. Настоящий. Не закопанный, не украденный — свой. Хочешь поработать с нами? Не обещаю хит за неделю. Обещаю много боли, переделок и ворчания. Но мы сможем вытащить из тебя то, что ты сам, возможно, даже не видишь.              Джисон поднял на него глаза. Они были огромными, влажными от сдерживаемых эмоций. Он кивнул, не в силах выговорить ни слова.              — Но есть условие, — Чан повернулся к Минхо. — Ты. Ты его… что, голос разума?              — Якорь, — хрипло поправил Минхо, не понимая, к чему это.              — Якорь, — согласился Чан. — Так вот. Он будет пропадать у нас на студии сутками. Будет злиться, ныть, хотеть всё бросить. Ему понадобится кто-то, кто будет тащить его за шкирку домой, кормить и не давать сойти с ума окончательно. Ты на это готов подписаться?              Минхо посмотрел на Джисона. Тот смотрел на него, затаив дыхание, и в его взгляде была не просьба, а надежда. Такая тихая и такая оголённая, что ответ был очевиден.              — Похоже, что да, — сказал Ли просто. — Уже подписался.              Джисон закрыл глаза, и его плечи дёрнулись в немом смешке облегчения.              — Отлично, — Чанбин потирал руки. — Тогда начинаем в понедельник. А сейчас… а сейчас давай назад, в ад. Я хочу посмотреть, как наш новый перспективный артист отрывается под что-нибудь похабное.              Они спустились вниз, и будто щёлкнул переключатель. Джисон, получив долгожданное «да», снова превратился в того самого вихря. Но теперь в его энергии чувствовалась не просто безумная радость, а ликование, полёт. Он вцепился в руку Минхо и потащил его в самый центр танцпола.              — Слышал? — орал он ему в ухо под рёв басов. — Слышал, что они сказали?!              — Слышал! — кричал в ответ Минхо, и его собственное сердце билось в унисон с музыкой, с этим безумием.              — Это благодаря тебе! — закричал Джисон, и его глаза в мигающем свете стробоскопов сияли, как у звёзд. — Ты принёс мне удачу!              И прежде чем Минхо успел что-то возразить, Хан притянул его за шею и поцеловал. Не для того, чтобы доминировать или шокировать. А жадно, благодарно, с такой страстью и нежностью, что у Минхо подкосились ноги. Мир сузился до губ Джисона, до его рук на своей спине, до бешеного стука их сердец, заглушавшего любую музыку.              Когда они наконец разъединились, вокруг кто-то свистел и ухал. Джисон, запыхавшийся, прижал лоб ко лбу Минхо.              — Теперь ты точно мой, — прошептал он, и в его голосе не было сомнений. — Мой якорь. Мой критик. Моя муза. Моё всё. Поехали домой. Я хочу быть с тобой наедине. Сейчас же.              И Минхо, совершенно пьяный — не от алкоголя, а от всего этого дня, от этой ночи, от этого человека, — позволил ему увести себя. Они вылетели на прохладную ночную улицу, спотыкаясь и смеясь, держась за руки так крепко, будто боялись, что один из них растворится в воздухе.              Всё пошло не по плану. С самого начала. И это было самым лучшим, что случалось с Ли Минхо за все его двадцать лет жизни. Потому что план был скучным. А эта реальность с Ханом Джисоном в ней — была самой восхитительной, безумной и ослепительной хаотичной симфонией.              Мысль сорваться с вечеринки и умчаться в тишину общежития растворилась, как дым, под очередным приступом энтузиазма Джисона. Едва они выскочили на улицу, чтобы глотнуть воздуха, как из дверей вывалился запыхавшийся Чанбин.              — Хан, ты куда?! Ты же на смене через двадцать минут! — закричал он, размахивая руками. — Феликс только что отвалился с температурой, ты теперь главный по музыке до утра! Нельзя просто так взять и свалить после такого известия — надо отметить!              Джисон застыл на месте, его лицо отражало внутреннюю борьбу между желанием немедленно затащить Минхо в постель и долгом перед «профессиональной репутацией» диджея-зажигалы. Минхо, всё ещё чувствуя на губах жар того поцелуя, наблюдал за этой борьбой с ленивым, пьяным интересом.              — Блядь, — с чувством выдохнул Джисон, закрыв глаза. — Да, точно. Я же обещал… — Он обернулся к Минхо, и в его взгляде было немое извинение. — Минхо… я…              — Иди, — перебил его Ли, и его собственный голос прозвучал хрипло и неожиданно спокойно. — Крути свои пластинки. Я… я останусь.              — Ты… останешься? Добровольно? — Джисон уставился на него, как будто не веря своим ушам. — На моей диджейской смене? Ты же ненавидишь эту музыку.              — Не всю, — пожал плечами Минхо, и лёгкая улыбка тронула его губы. Алкоголь и адреналин делали своё дело, растворяя последние остатки скованности. — И мне… интересно посмотреть на тебя за работой. На настоящую работу.              Слова подействовали на Джисона лучше любого стимулятора. Его глаза загорелись азартом.              — Тогда держись крепче. Я тебе такое устрою… — Он схватил Минхо за руку и потащил обратно в дом, на ходу крича Чанбину: — Готовь пульт! Я сейчас!              Вернувшись внутрь, Джисон мгновенно переключился. Он буквально влетел за диджейский пульт, стоявший в углу гостиной, надел наушники, и его пальцы забегали по вертушкам и микшеру с сосредоточенной, хищной грацией. Он поймал ритм текущего трека, кивнул ди-джею, который заканчивал смену, и плавно влился, наложив свой бит. Музыка изменилась. Она не стала громче, но стала… умнее. Слоистой, с неожиданными сэмплами и переходами, которые заставляли тело двигаться, даже не осознавая этого.              Минхо прислонился к стене у края импровизированного танцпола, наблюдая. Джисон за пультом был другим существом. Он не бесновался, а управлял. Его взгляд был острым, сфокусированным на экране ноутбука и виниле, его тело слегка раскачивалось в такт, губы что-то бормотали, отсчитывая ритмы. Он был не вихрем, а дирижёром хаоса. И это было чертовски сексуально.              Алкогольное тепло разливалось по телу Минхо. Музыка, которую ставил Джисон, была гипнотической — глубокий, сочный бас, поверх которого вились мелодичные, почти меланхоличные синтезаторы. Это не было попсой. Это было что-то, что проникало прямо под кожу, заставляя стучать сердце в унисон с ритмом.              И вдруг, без всякой команды из мозга, нога Минхо начала отбивать такт. Потом вторая. Плечи сами собой начали покачиваться в едва уловимом движении. Он оторвался от стены. Он никогда не танцевал на людях. Считал это глупым, бесполезным, слишком откровенным. Но сейчас, под этот конкретный сет, под пристальный, украдкой брошенный на него взгляд Джисона, что-то щёлкнуло.              Стыд и контроль растворились в тёплом виски и в этом взгляде, полном гордости и одобрения. Минхо закрыл глаза. Он позволил музыке вести себя. Сначала это были лишь лёгкие, сдержанные движения — покачивание бёдрами, кивок головой. Кожаные штаны мягко скрипели, облегая каждое движение. Потом, когда Джисон врубил мощный, нарастающий дроп, волна звука буквально подбросила Минхо изнутри. Он откинул голову, его руки поднялись над головой, пальцы вцепились в собственные волосы. Он не танцевал для кого-то. Он просто отпустил тело, позволив ему говорить на языке ритма.              Он открыл глаза и увидел, как Джисон, не отрываясь от пульта, смотрит прямо на него. В его взгляде не было насмешки. Там было обожание, потрясение и дикая, жадная страсть. Он кивнул Минхо, как бы говоря: «Да. Именно так». И затем, не прекращая смотреть на него, Джисон сделал плавный, идеально рассчитанный переход на следующий трек — ещё более чувственный, томный, с глубоким вокалом, который пробирал до мурашек.              Это было похоже на разговор. Джисон говорил с ним через музыку, а Минхо отвечал телом. Он двигался теперь увереннее, плавно вращая бёдрами, проводя руками по собственному торсу, как будто ощупывая этого нового, раскованного себя. Он видел, как окружающие, заметив его, начали расступаться, давая ему пространство. Кто-то подтанцовывал рядом, кто-то просто смотрел, заворожённо. Но Минхо не видел их. Он видел только Джисона. И пульт. И музыку, которая лилась между ними, как живая, плотная нить.              Когда сет достиг кульминации, мощный, экстатичный бит заставил содрогнуться всё помещение. Минхо, мокрый от пота, с разгоревшимися щеками, замер на секунду, запрокинув голову, ловя дыхание. И в этот момент их взгляды снова встретились. Джисон снял одну сторону наушников, приложил палец к губам, а потом медленно, неотрывно глядя на Минхо, провёл этим же пальцем по своей шее. Жест был настолько откровенным, настолько полным обещания, что у Минхо перехватило дыхание.              Он знал, что его час, его «ровно на час», истёк много часов назад. Он знал, что завтра будет адское похмелье и горы невыученного материала. Но прямо сейчас, под звуки музыки, которую крутил для него его личный ди-джей, его вихрь, его безумный гений, Ли Минхо не хотел быть нигде, кроме как здесь. Танцующим. Свободным. И абсолютно, безоговорочно его.              Хан улыбнулся — медленной, довольной кошачьей улыбкой, увидев ответ в его глазах, и снова надел наушник, погружаясь в музыку. Но теперь он делал это уже не просто как ди-джей. Он делал это как человек, который нашёл свою самую вдохновляющую музу прямо на танцполе. И Минхо, снова пускаясь в пляс под новый, ещё более безумный ритм, думал, что, возможно, быть чьей-то музой — это даже лучше, чем быть якорем. Особенно если этот «кто-то» умеет превращать твой стыд в танец, а тишину — в симфонию.              Музыка была как океанское течение — мощное, неумолимое, уносящее прочь последние островки трезвости. Минхо уже не просто двигался в такт. Он плыл. Тело, долгие годы держанное в ежовых рукавицах дисциплины и условностей, вырвалось на свободу и отрывалось по полной. Пот стекал по вискам, тонкая водолазка прилипла к спине, очерчивая каждый позвонок, каждое ребро.              К нему подтанцовывала пара девушек, потом к ним присоединился какой-то парень с цветными дредами. Сначала Минхо держал дистанцию, отстранённо улыбаясь, продолжая свой танец-монолог. Но ритм сближал. Общее поле безумия стирало границы. Кто-то взял его за руку, покрутил, и Минхо, смеясь, позволил. Потом цветные дреды оказались рядом, их бёдра на секунду синхронно качнулись в одном ритме, почти соприкоснувшись. Было жарко, тесно, весело и бессмысленно. И это было потрясающе.              Со стороны это выглядело как трансформация. Из замкнутого незнакомца у стены он превратился в центр притяжения небольшого круга на танцполе. Его движения были не профессиональными, но в них была какая-то дикая, животная грация и полное отсутствие стеснения. Особенно в тех самых кожаных штанах, которые теперь блестели от пота и ловко подчёркивали каждый толчок бёдер.              За диджейским пультом Джисон работал в поте лица, но его взгляд, как радар, постоянно возвращался к Минхо. Изначально гордый и восхищённый, но он начал темнеть, когда тот круг вокруг Минхо стал сжиматься плотнее. Когда парень с дредами наклонился, чтобы что-то прокричать ему на ухо, положив руку на его пояс, у Джисона дёрнулась бровь. Он резко врубил перебивку, заставив танцпол взорваться криками, но его собственное выражение лица стало напряжённым.              Именно в этот момент к пульту протиснулся Чан. Он принёс две банки энергетика, одну сунул Джисону, а сам прислонился к стене, внимательно наблюдая за танцполом. Его взгляд, проницательный и спокойный, скользнул от неистовствующего Минхо к лицу Джисона.              — Слушай, Хан, — Чан наклонился, чтобы его было слышно сквозь грохот, но без крика. — А ты точно мне про того самого отличника рассказывал? Ли Минхо? Задрота с кафедры востоковедения, который лекции за всех конспектирует?              Джисон, не отрывая глаз от Минхо, который сейчас, запрокинув голову и смеясь, позволял розововолосой девушке поправить ему на шее цепочку, которую он так и не снял, только хрипло фыркнул              — Он самый.              — Серьёзно? — Чан сделал глоток из банки, его взгляд был полон скептицизма и искреннего интереса. — Потому что парень вон там, в кожанках, который чуть ли не стриптиз на публику зажигает… он как-то не очень вяжется с образом «ботаника». Он вообще в трезвом уме? Или ты его чем-то, кроме музыки, угостил?              Джисон резко перевел взгляд на Чана, и в его глазах вспыхнула опасная искра.              — Он пьян. И он расслабляется. И у него… — Джисон запнулся, снова глядя на Минхо, чьи движения стали ещё более плавными, томными, почти манящими, — у него просто чертовски хорошие бёдра. И он это наконец-то понял.              Чан усмехнулся.              — Понял, вижу. И, кажется, не только он. — Он кивнул в сторону того самого парня с дредами, который теперь танцевал спиной к Минхо, явно пытаясь втереться в танец поближе. — Ты вообще контролируешь ситуацию? Или просто смотришь, как твой «якорь» собирает вокруг себя весь планктон района?              Джисон стиснул зубы. Его пальцы, лежавшие на клавиатуре, сжались так, что костяшки побелели.              — Он сам по себе. Я не его контролёр.              — Ага, конечно, — протянул Чан, и в его голосе зазвучала отцовская, слегка усталая нота. — Только твои глаза говорят обратное. Они кричат «сверну тебе шею, подлец», и каждому, кто к нему ближе чем на метр. Ты в курсе, что ты сейчас ставишь не музыку, а саундтрек к своей ревности?              Джисон ничего не ответил. Он просто рванул рычажок на микшере, сделав резкий, почти болезненный переход на следующий трек — более жёсткий, агрессивный, с рвущимся в клочья басом. Музыка ударила по ушам, заставив некоторых на танцполе вздрогнуть. Минхо на секунду остановился, удивлённо подняв бровь в сторону пульта, но, увидев горящий взгляд Джисона, только широко, по-дурацки улыбнулся и снова пустился в пляс, теперь уже более размашисто и дерзко.              — Видишь? — сказал Джисон сквозь зубы, всё ещё глядя на Минхо. — Ему нравится.              — Ему нравится, что ты на него смотришь, — поправил Чан. — И что ты ревнуешь. Он это видит. И играет с тобой. Осознанно или нет — вопрос. Но играет в опасные игры, Хан.              В этот момент парень с дредами, ободрённый, видимо, улыбкой Минхо, положил ему руки на талию сзади, пытаясь синхронизировать движения. Это было уже слишком. Джисон взорвался.              — Всё! — Он резко скомандовал что-то напарнику-диджею, сунул ему наушники и, не обращая внимания на возмущённые возгласы, прыгнул вниз, расталкивая толпу.              Чан только покачал головой, снова поднося банку к губам, и пробормотал себе под нос:              — Молодость, драма, кожаные штаны… Классика.              Джисон, как торпеда, пробился сквозь танцующих и появился перед Минхо и парнем с дредами ровно в тот момент, когда тот попытался притянуть Минхо ближе. Рука Джисона, железная и безошибочная, впилась в запястье незваного танцора.              — Танцуй сам, — голос Джисона был низким, тихим, но он пробился сквозь любую музыку. В нём не было крика. Была сталь. И что-то такое дикое и первобытное, что у парня с дредами сразу же отпустило руки. — Он занят.              Минхо, раскрасневшийся и запыхавшийся, смотрел на Джисона с пьяным, озорным блеском в глазах.              — А чем я занят? — прокричал он, едва не теряя равновесия.              Джисон не отвечал. Он просто шагнул вперёд, вплотную к Минхо, вытесняя собой всё пространство. Его руки легли на ту самую, воспетую им талию, но теперь властно, без тени сомнения. Он притянул Минхо к себе так, что между ними не осталось и сантиметра.              — Танцуешь, — прошептал Джисон ему в ухо, и его губы коснулись мочки, заставив Минхо вздрогнуть. — Но только со мной.              И он повёл его. Уже не под ту агрессивную музыку, что играла сейчас, а под собственный, внутренний ритм. Медленный, чувственный, полный немого обещания. Их тела слились в движении, бёдра Джисона в такт упирались в бёдра Минхо, его руки скользили по спине, по пояснице, закрепляя право собственности на каждую пядь этой новой, раскрепощённой кожи.              Минхо обвил руками шею Джисона, прижался лбом к его плечу. Всё вокруг — музыка, люди, весь этот безумный мир — перестало существовать. Был только Джисон. Его запах, его дыхание, его твёрдые руки. И танец, который теперь был не освобождением, а ритуалом. Ритуалом принадлежности.              — Пошли домой, — наконец выдохнул Джисон, его голос был хриплым от напряжения. — Сейчас же. Пока я ещё могу себя контролировать.              Минхо, уже почти не соображающий, только кивнул, позволяя Джисону вытащить его с танцпола, через толпу, к выходу. На прощание он обернулся и увидел Чана у диджейского пульта. Тот поймал его взгляд, поднял банку в своеобразном тосте и улыбнулся — понимающе и немного насмешливо.              За дверью ночной воздух обжёг лёгкие. Джисон, не выпуская его руки, поволок к дороге, ловя такси. Минхо, спотыкаясь, прижимался к нему, его смех был счастливым и беззаботным.              — Я же тебе говорил, — бормотал Джисон, прижимая его к себе в тени ожидания. — Ты — бомба. И теперь ты полностью моя бомба. И если кто-то ещё к тебе прикоснётся…              — Убьёшь? — хрипло рассмеялся Минхо.              — Хуже, — Джисон прикусил его нижнюю губу, прежде чем глубоко поцеловать. — Запру дома. И буду слушать только твои лекции по буддизму. Всю оставшуюся жизнь.              И это, как ни странно, прозвучало для пьяного, влюблённого и абсолютно счастливого Ли Минхо не как угроза, а как самая желанная в мире перспектива.                     Дверь комнаты Джисона захлопнулась, отсекая последние отголоски ночи. Они не разрывали поцелуй, который начали еще на улице и в такси. Наоборот, в тесном пространстве, пропитанном запахом старой мебели, сигарет и музыкального оборудования, он стал только жарче, глубже, отчаяннее. Джисон прижал Минхо к этой самой двери, его руки уже не просто держали, а исследовали, срывая с него куртку, которую он всё-таки нашёл в шкафу.              Они дышали в унисон, прерывисто и громко. Джисон оторвался на секунду, лишь чтобы снять с Минхо свою же толстовку, которую накинул на него на улице. Его глаза в полутьме, освещённые лишь уличным фонарём из окна, горели лихорадочным огнём.              — Минхо… — его голос был грубым, почти скрипучим от желания. — Скажи мне… У ботаника-отличника когда-нибудь вообще был секс? Или всё познание ограничивалось теоретическими трактатами?              Минхо, с распухшими от поцелуев губами и мутной от алкоголя и возбуждения головой, медленно ухмыльнулся. Эта ухмылка была не его, не привычной. Она была новой, дерзкой, той, что родилась сегодня в кожаных штанах на танцполе. Он притянул Джисона ближе, пока их лбы не соприкоснулись.              — А как ты думаешь, Хан, — прошептал он губами прямо у его рта, — зачем я сегодня перед тусовкой так долго торчал в душе? Не только чтобы помыться.              Слова повисли в воздухе, наполненном густым, тягучим напряжением. А потом они сработали, как детонатор. В глазах Джисона что-то щёлкнуло — удивление, восхищение и дикое, хищное удовлетворение. Зелёный свет был дан. Более того — ему показали раскалённую докрасна дорогу.              — Ох, блядь… — выдохнул Джисон, и в его голосе прозвучал смешок, полный тёмного восторга. — Значит, готовился? Для меня?              — Не знаю, для кого ещё, — парировал Минхо, его пальцы впились в рыжие волосы Джисона. — Разве кто-то ещё сегодня имел на меня планы?              Ответом был не крик, а низкий, животный рык. Джисон вцепился в него с новой силой, его поцелуй стал почти болезненным, а руки — решительными и точными. Он больше не спрашивал разрешения. Он брал то, что, как он теперь понял, было подготовлено и заслужено.              Он с силой развернул Минхо и снова прижал к двери. Горячие губы и язык принялись исследовать шею, ключицы, места, где пульсировала кровь. Пальцы Джисона нашли пояс кожаных штанов, расстегнули его одним резким движением. Материал, уже мягкий от тепла тела и пота, легко поддался.              — Эти чёртовы штаны… — прошипел Джисон, стягивая их вниз вместе с нижним бельём, — сводили меня с ума весь вечер. Каждый раз, как ты двигал бёдрами…              Минхо ахнул, когда холодный воздух и затем — горячая, влажная ладонь Джисона коснулись его кожи. Он запрокинул голову, ударившись затылком о дверь. Его руки искали опору, вцепились в плечи Джисона.              Джисон не стал затягивать. Вся его осторожность, всё терпение испарилось, сгорело в печке этой пьяной, дикой ночи. Он знал, что Минхо готов. И он сам был на грани. Он пригнулся, его дыхание обожгло кожу на внутренней стороне бедра Минхо, а затем…              Это было не как в грязном туалете на той первой вечеринке. Там был вызов, игра, власть. Здесь было чистое, необузданное желание. Нетерпеливое, жаждущее, лишённое всяких условностей. Джисон не старался впечатлить или доминировать. Он просто брал, наслаждался, вкушал, и каждый его стон, каждое движение языка говорили Минхо без слов: «Ты мой. Только мой. И это самое прекрасное, что есть на свете».              Минхо не мог устоять. Его колени подкосились, и он бы рухнул, если бы не Джисон, прижимавший его к двери всем телом. Волны удовольствия накатывали одна за другой, смывая последние остатки стыда, контроля, самой личности «Ли Минхо, ботаника». Оставалось только это — животная, всепоглощающая чувственность и рыжий вихрь у его ног, который знал, как довести его до края и удержать там, продлевая мучительную, сладкую агонию.              — Джисон… Ханни… я… — его голос сорвался на хриплый стон, когда пальцы Джисона нашли внутри него ту самую подготовку, о которой Минхо намекнул. Гель был прохладным, но прикосновения пальцев — обжигающими. Это было слишком, и недостаточно одновременно.              Джисон поднялся, его лицо было влажным, глаза — абсолютно тёмными от желания. Он слизнул с губ влагу, не отрывая взгляда от Минхо.              — Видишь? Быть готовым — это одно, — его голос дрожал. — А закончить дело… это я сделаю сам.              Он не стал вести его к кровати. Он просто развернул его лицом к двери, пригнул, и прежде чем Минхо успел что-то понять, почувствовал насущную, влажную, неумолимую нежность в самом уязвимом месте. Вход дался тяжело, с хриплым стоном от них обоих, но Минхо был подготовлен, и боль быстро сменилась чем-то другим всепоглощающим, плотным, невероятным чувством наполненности. Принадлежности.              Джисон обнял его за грудь, прижался к его спине, его губы нашли ухо.              — Вот теперь ты полностью мой, — прошептал он, и начал двигаться. Не быстро, но с глубокой, неотвратимой силой, как океанский прилив. Каждый толчок вбивал Минхо в дверь, заставляя её скрипеть, и каждый раз Минхо отвечал встречным движением, уже не думая, просто следуя древнему, животному ритму.              Это был не просто секс. Это было утверждение. Танец, начавшийся на людной вечеринке, нашёл своё завершение здесь, в тишине комнаты, в полной, безраздельной близости. Джисон выдыхал в его шею похабные, нежные, безумные слова, а Минхо лишь стонал в ответ, чувствуя, как внутри него всё закручивается в тугой, невыносимый узел.              Когда финал настиг их, он был почти синхронным. Глухой крик Джисона, зарытый в плечо Минхо. Сдавленный, разбитый стон самого Минхо, когда волны экстаза наконец прорвали плотину и затопили всё его существо. Они замерли, прижатые друг к другу, слушая, как бешено стучат их сердца, сливаясь в один безумный ритм.              Постепенно дыхание выровнялось. Джисон медленно, неохотно отпустил его, позволив Минхо развернуться. Они стояли, прислонившись к двери, лоб к лбу, не в силах выговорить ни слова. Первым заговорил Джисон, его голос был хриплым, но нежным.              — Так… значит, готовился… — он снова ухмыльнулся, но теперь эта ухмылка была уставшей и безмерно счастливой.              — Заткнись, — простонал Минхо, но в его голосе не было злости, только блаженная опустошённость.              — Ни за что, — Джисон притянул его к узкой, заваленной вещами кровати, и они рухнули на неё вместе, сплетясь конечностями. — Теперь мне есть о чём петь. О твоём душе. И о том, что было после.              Минхо засмеялся, и этот смех был лёгким, свободным. Он прижался к горячему телу Джисона, закрыл глаза и подумал, что все лекции по буддизму и конфуцианству не дали ему и десятой доли того просветления, которое он обрёл сегодня. Просветления, которое пахло кожей, потом, алкоголем и Джисоном. И оно было абсолютно, безупречно его.                     Усталость накрыла их как тяжёлое, тёплое одеяло только тогда, когда сквозь грязные стёкла окна пробились первые, робкие лучи рассвета. Они прокрались сквозь пыль в воздухе, выхватив из полумрака обнажённые, переплетённые тела на узкой кровати, разбросанную по полу одежду и пустые бутылки из-под воды.              Они не спали. Совсем. Ночь, начавшаяся у двери, продолжилась на полу, на кровати, на стуле перед старым ноутбуком. Это был не просто секс. Это было исследование, празднество, немое и громкое признание всего, что накопилось между ними за эти недели сумасшедшего преследования. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый новый эксперимент, Джисон был удивительно изобретателен, а Минхо — удивительно восприимчив, стирали последние границы. Тела учились друг другу, находили точки взаимного безумия, а потом падали в изнеможении, чтобы через полчаса, встретившись взглядами, снова сплестись в новом, ещё более жадном поцелуе.              Теперь же, когда солнечный свет стал явным, их силы наконец иссякли. Они рухнули рядом на скомканные простыни, дыша на разрыв лёгких, покрытые блестящей плёнкой пота и другими, более липкими следами их ночи. Минхо лежал на спине, глядя в потолок, где трещина образовывала что-то вроде карты неизвестной страны. Его тело гудело приятной, глубокой болью, в которой уже не было места стыду, только удовлетворение и странная, безмятежная пустота.              Джисон лежал на боку, прижавшись к нему всем телом, его рука была заброшена ему на грудь, лицо уткнулось в плечо. Он уже почти дремал, его ресницы отбрасывали тени на щёки.              — Эй, — хрипло позвал Минхо. Голос был чужим, сорванным.              — М-м? — пробормотал Джисон, не открывая глаз.              — У меня в девять лекция. У Чхве. По истории письменности.              Джисон медленно приоткрыл один глаз. В нём не было ни удивления, ни беспокойства.              — И что? — его губы растянулись в ленивую, самодовольную ухмылку. — Пойдёшь в таком виде? Профессор оценит твой новый, более… натуральный аромат.              Минхо фыркнул, но не стал отстраняться. Мысль вставать, принимать душ, пробираться в свою комнату за чистой одеждой и конспектами казалась ему подвигом, равным восхождению на Эверест. Каждая мышца протестовала.              — Не пойду, — сказал он вслух, и эти слова прозвучали удивительно легко. — Скажу, что заболел.              Джисон наконец открыл оба глаза. В них вспыхнул смешок.              — Ого. Ли Минхо, эталон посещаемости и трудолюбия, прогуляет? Мир определённо сошёл с ума.              — Заткнись, — Минхо беззлобно ткнул его локтем в бок. — Это всё ты виноват. Я не могу ходить. Ты меня… — он запнулся, подбирая слово.              — Испортил? — подсказал Джисон, целуя его в ключицу.              — Выпустил на волю, — поправил Минхо, и в его голосе прозвучало что-то вроде удивления перед самим собой.              Джисон засмеялся тихо, счастливо.              — Лучшее, что я сделал в этой жизни. Даже лучше, чем тот трек про стену. — Он приподнялся на локте, глядя на Минхо сверху вниз. Его рыжие вихры торчали во все стороны, на шее и груди краснели свежие следы от зубов и губ Минхо. — А преподаватель правда поверит? Ты же ни разу не болел.              — Поверит, — Минхо закрыл глаза, наслаждаясь теплом его тела. — У меня репутация. А репутация — это всё, что у меня было до… этого. — Он сделал неопределённый жест, включающий в себя и комнату, и Джисона, и всю предыдущую ночь.              — А теперь? — спросил Джисон, и в его вопросе была не шутка, а тихая, почти незаметная тревога.              Минхо открыл глаза и посмотрел на него. На этого безумного, талантливого, невыносимого и бесконечно дорогого человека, который ворвался в его жизнь и перевернул её с ног на голову. Который видел в нём того, кого сам Минхо боялся признать.              — А теперь у меня есть ты, — просто сказал он. — И, кажется, похмелье. И адская боль в… ну, ты знаешь где.              Джисон рассмеялся, и его смех был похож на солнечный зайчик в этой пыльной, залитой утренним светом комнате. Он снова плюхнулся на подушку рядом, обнял Минхо за талию и притянул к себе.              — Это я могу исправить. Точнее, облегчить. Остальное… — он зевнул, его веки снова сомкнулись, — остальное обсудим после сна. Через миллион часов.              Минхо кивнул, уже почти отключаясь. Последней осознанной мыслью перед тем, как погрузиться в глубокий, безмятежный сон, было то, что он не просто прогуливает лекцию. Он делает выбор. Выбор в пользу тепла этого тела рядом, в пользу этого хаоса, в пользу этой новой, пугающей и восхитительной жизни. И профессор Чхве со своей историей письменности определённо мог подождать.              Засыпая, он улыбался. Впервые в жизни он нарушал правило не потому, что был вынужден, а потому, что хотел. И это чувство свободы, смешанное с запахом Джисона и утреннего солнца, было самым вкусным, что он когда-либо пробовал. Даже лучше, чем тишина в библиотеке.              Сон был тяжёлым и бездонным, как смола. Минхо провалился в него с головой, не видел снов, просто тонул в тёплой, тёмной пустоте, где не было ни лекций, ни конспектов, ни стыда, только первобытное ощущение безопасности и полного истощения.              Его разбудило не солнце, упёршееся ему прямо в лицо, а странное ощущение. Тяжесть на груди, теплое, ровное дыхание у самого уха и тихий, монотонный щелкающий звук. Минхо медленно, с трудом приоткрыл глаза. Сознание возвращалось обрывками: комната Джисона, запах секса и пота, ломота в мышцах в самых неожиданных местах.              Он лежал на спине, а Джисон устроился у него на груди, положив голову ему на плечо. В руках у Джисона был его разрисованный блокнот и карандаш. Он что-то быстро, с сосредоточенным видом строчил на бумаге, время от времени зачёркивая и бормоча себе под нос. Это он и щёлкал карандашом по зубам.              Минхо попытался пошевелиться и издал непроизвольный стон. Каждая мышца кричала в унисон.              — Живой? — не отрываясь от блокнота, спросил Джисон, его голос был хриплым от сна.              — Сомневаюсь, — проскрипел Минхо. — Что ты делаешь?              — Пишу песню, — просто ответил Джисон. — Про душ. И про то, что было после. Не могу спать, в голове крутится.              Минхо повернул голову, чтобы посмотреть. На исписанной странице мелькали строчки. Некоторые были зачёркнуты, другие обведены в рамочку. Он с трудом разобрал пару фраз: »…смыл водой всю шелуху, оставил только правду, кожу да кости…» и »…а после тишины взрыв, вселенная в кровати, на полу, на двери…»              — Это про… нас? — неуверенно спросил Минхо, чувствуя, как по щекам разливается жар.              — А про кого ещё? — Джисон наконец оторвал взгляд от блокнота и посмотрел на него. Его глаза были ясными, невероятно зелёными в утреннем свете и полными чего-то нежного и озорного одновременно. — Ты — мое вдохновение, Хо. Моя муза в кожаных штанах, которая умеет танцевать и… готовиться. — Он хихикнул и ткнул его карандашом в бок. Минхо отмахнулся, но улыбка сама собой потянула уголки его губ.              — И что, будет хит?              — Обязательно, — уверенно заявил Джисон. — Особенно часть, где ты орёшь мое имя так, что соседи думали, тебя режут. — Он положил блокнот на тумбочку и перевернулся, оказавшись сверху, упершись локтями по бокам от головы Минхо. — Как самочувствие, больной?              Минхо посмотрел на него — на это бесстыжее лицо, на спутанные рыжие волосы, на сияющие глаза.              — Ужасно. Я никогда ещё так плохо себя не чувствовал. И никогда ещё не был так… — он запнулся, подбирая слово.              — Счастлив? — тихо подсказал Джисон.              —…доволен, — сдался тот, но по его взгляду было ясно, что подсказка была верной.              Хан улыбнулся, и это была не ухмылка, а что-то мягкое, почти застенчивое. Он наклонился и поцеловал его. Нежно, без всякой спешки, как будто пробуя на вкус.              — Мне нужно в студию. Чан звонил, пока ты храпел. Но… я не хочу уходить.              Слова «я не хочу уходить», сказанные Джисоном — вечным двигателем, вихрем, не могущим усидеть на месте — прозвучали как самое большое признание.              — Иди, — сказал Минхо, проводя рукой по его щеке. Он удивлялся сам себе — этому жесту, этой нежности. — У тебя теперь важные дела. А мне… мне нужно принять десять раз душ и придумать, как ходить.              — Оставайся, — вдруг попросил Джисон, и в его голосе снова проскользнула та самая, редкая уязвимость. — Выспись. Поешь чего-нибудь из моего холодильника. Хотя там, наверное, только соус для лапши и энергетики. И… будь здесь, когда я вернусь.              Минхо посмотрел на беспорядок в комнате, на свои кожаные штаны, бесформенной кучей валявшиеся на полу. На этого полусумасшедшего гения, который смотрел на него, как на единственный островок смысла в своем хаотичном мире.              — Ладно, — согласился он. — Но только если ты принесёшь нормальной еды. И аспирин.              Джисон засмеялся, снова поцеловал его — быстро, звонко — и скатился с кровати. Он натянул первые попавшиеся штаны и футболку, схватил гитару и блокнот.              — Буду через пару часов! Не вздумай сбежать! И не трогай мои демки на столе! — крикнул он уже из коридора.              Дверь захлопнулась. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь уличным шумом. Минхо лежал, глядя в потолок. Он прогулял лекцию. Он лежал в грязной постели человека, с которым познакомился, когда тот отсасывал ему в туалете. У него болело всё тело, а в голове стоял звон, наполовину от алкоголя, наполовину от пережитого накануне безумия. И он чувствовал себя… совершенным. Абсолютно, безоговорочно совершенным.              Он потянулся к оставленному Джисоном на тумбочке блокноту, осторожно перелистнул страницу. Там, среди пометок и нот, была нарисована карикатура: он сам, с умным видом в очках и с конспектом, но внизу вместо ног у него были танцующие кожаные штаны. Подпись: «Моя муза. Версия 2.0».              Минхо улыбнулся, положил блокнот обратно и устроился поудобнее, натянув на себя одеяло, которое пахло Джисоном. Он снова закрыл глаза. Ему некуда было спешить. Его мир, такой правильный и предсказуемый, остался где-то там, за дверью этой комнаты. А здесь, среди этого творческого беспорядка, под улыбающимся солнцем, которое светило прямо на его новую, неприлично счастливую жизнь, было его новое место. И оно было идеальным.