Stupid Bets

Огни пресс-зоны всегда ощущались как допрос, сдирающий лоск с тщательно выстроенной публичной персоны. Сегодня для Джорджа Рассела они чувствовались как прожектор, освещающий его собственное эффектное идиотство. Макс Ферстаппен, его парень и самый раздражающий соперник, только что отпустил шутку настолько грубую, настолько мучительно откровенную об их сексуальной жизни, что лицо Джорджа залилось вулканическим румянцем в прямом эфире. Журналисты ржали во весь голос, Джордж же желал, чтобы пол разверзся и поглотил его. — Иногда, — проворчал Джордж позже, захлопывая дверь гостиничного номера, — мне правда интересно, что ты во мне находишь, абсолютный ты мудак. Он направился к мини-бару, выдергивая оттуда бутылку воды. Глупо. Невероятно глупо. Позволить себе быть настолько обнажённым, настолько уязвимым перед человеком, чьим режимом по умолчанию было «без фильтров». Макс, проследовавший за ним внутрь, прислонился к дверному косяку, на его губах играла торжествующая усмешка. — В чём дело, prinsje? Не выдержишь небольшой перепалки? Джордж резко развернулся, держа бутылку с водой как оружие. — Перепалки? Макс, ты только что сказал всему миру, что я «туже, чем свежие медиумы на холодной трассе»! О чём ты, чёрт возьми, думал? Моя мать смотрит эти пресс-конференции! Макс пожал плечами с напускной невинностью, которая только подлила масла в огонь ярости Джорджа. — Это же правда, разве нет? И это всех рассмешило. Разрядило обстановку после той ужасной квалификации. — Разрядило обстановку? Я хотел самовоспламениться! Я чувствовал себя… как кусок мяса! Как будто моя личная жизнь, наша личная жизнь — это просто пища для твоего эго! Голос Джорджа повышался, дрожа от мощной смеси унижения и ярости. — Ты никогда не думаешь, правда? Ты просто… выпаливаешь! Усмешка Макса дрогнула, сменившись проблеском чего-то, чего Джордж не мог до конца расшифровать — долей оборонительности, возможно, но и зарождающимся осознанием глубины его боли. — Эй, да ладно тебе, Джорджи. Это была просто шутка. Все понимают, что это просто поддразнивание. Они ожидают, что мы будем… оживлёнными. — Оживлёнными? Меня до конца карьеры будут клеймить «Тугим Расселом»! Джордж зашагал по комнате, проводя рукой по волосам. — И знаешь, что самое ужасное? Ты просто… исходишь из того, что я всегда такой. Что мне нужно… столько подготовки. Столько работы. Как будто я какой-то нежный цветочек, который ничего не может принять. Его голос понизился, сгустившись от вызова, который касался уже не столько секса, сколько гордости. — Ну, а может, ты ошибаешься. Брови Макса взлетели вверх. — О? И что это должно означать? Джордж остановился, уставившись на Макса ледяным взглядом, противостоящим бешено колотящемуся сердцу. — Это значит… я бросаю тебе вызов. Прямо сейчас. Ты думаешь, ты такой крутой, такой доминантный? Хорошо. Докажи. Посмотрим, сколько ты сможешь выдержать. Спорю, я смогу принять тебя. Никакой подготовки, никакого лубриканта, никакого медленного разогрева. Просто… трение. И боль. Он практически выплюнул последние слова, его дыхание стало коротким и резким. — Посмотрим, останутся ли твои шутки такими же смешными, когда ты сам будешь пытаться держать себя в руках. В комнате повисла тяжёлая тишина, прерываемая лишь их прерывистым дыханием. Глаза Макса, обычно полные озорства, сузились, оценивая. Вызов витал в воздухе, острый и опасный. Он изучал раскрасневшееся лицо Джорджа, жёсткую линию его челюсти, яростный блеск в глазах. Он видел подлинную боль, но и непоколебимое упрямство, тот самый британский бульдожий дух, который отказывался отступать. Теперь это было не о сексе, это было о гордости, о извинении, о том, кто удерживает власть в этой странной, нестабильной динамике, которую они разделяли. Губы Макса медленно изогнулись в хищную улыбку, далёкую от его прежней игривой усмешки. — Никакой подготовки, да? Просто трение и боль? Его голос стал низким, опасным рокотом, от которого по спине Джорджа пробежала дрожь. — Держу пари, prinsje. Но не приходи потом ко мне плакаться, когда пожалеешь об этом. Холодный узел страха начал завязываться в животе Джорджа, но его гордость, раненная и возмущённая, не позволила ему дрогнуть. — Просто попробуй. Воздух в комнате загустел, насыщенный странной смесью гнева, вызова и неоспоримым подводным течением желания. Макс смотрел на Джорджа, его глаза потемнели, прежде чем он медленно, намеренно начал расстегивать ремень. У Джорджа перехватило дыхание. Отступать было уже поздно. Они раздевались в тишине — странный, ритуальный процесс, который ощущался не как прелюдия, а как подготовка к битве. Джордж стоял у кровати, его тело уже напряжённое от тревоги, наблюдая за Максом. Он ненавидел то, как сжимался его живот, то, как часть его всё ещё хотела отступить, но слова были сказаны, вызов брошен. Он не мог и не хотел сдаваться сейчас. Не после того публичного унижения. Макс, со своей стороны, двигался с контролируемой, почти ленивой грацией. Его глаза не отрывались от Джорджа, с понимающим блеском в глубине. Когда он наконец остался голым, он предстал перед Джорджем, его эрекция уже мощная и внушительная. Это было зрелище, которое Джордж обычно приветствовал, от которого трепетал, но сегодня оно наполнило его холодным ужасом. — Готов, Джорджи? — голос Макса был низким шёпотом, лишённым обычной игривой интонации, заменённой чем-то более глубоким, более интенсивным. Джордж с трудом сглотнул, его горло пересохло. — Просто… давай покончим с этим. Он лёг на живот на кровать, слегка приподняв зад, пытаясь расслабить мышцы, уже сковываемые напряжением. Каждое волокно его существа кричало о привычном ритуале: успокаивающем тепле рук Макса, скользком движении лубриканта, осторожных, размеренных толчках, которые доводили его до грани удовольствия, прежде чем перейти её. Но сегодня ничего этого не было. Сегодня речь шла о доказательстве своей правоты. Сегодня речь шла о сыром, неприкрытом ощущении. Он почувствовал Макса позади себя, жар его тела, прикосновение его руки к пояснице. Джордж приготовился. Был момент колебания, тихий звук, почти как вздох, от Макса. Затем — твёрдое, тупое давление у его входа. Из горла Джорджа вырвался удушливый звук. Это было именно так, как он представлял, и в то же время бесконечно хуже. Сухая, неумолимая кожа встретила сухую, неумолимую мышцу, и трение было мгновенным, обжигающим. Это чувствовалось не как проникновение, а скорее как разрывание. Он сжал кулаки, крепко прикусив губу, чтобы подавить новый крик. Макс попытался протолкнуться, нежным, исследовательским движением, но мышцы Джорджа свело, отчаянное, непроизвольное сопротивление. — Чёрт! — простонал Джордж, слёзы уже наворачиваясь на глаза. — Джордж, расслабься, — голос Макса был напряжённым, с ноткой тревоги, теперь перевешивающей соревновательный азарт. — Ты должен расслабиться. — Я не могу! — задыхаясь, выговорил Джордж, его голос сдавлен болью. — Жжёт, Макс. Просто… жжёт. Он почувствовал, как Макс слегка отступил, затем нажал снова, на этот раз с чуть большей силой. Его кончик начал продвигаться внутрь, сантиметр за мучительным сантиметром, растягивая и разрывая сверхчувствительные ткани. Джордж закричал, глухо, гортанно, его бёдра попытались отстраниться, но руки Макса твёрдо легли на его талию, удерживая на месте. — Упрямый мудак, — проворчал Макс, но слова были лишены привычной язвительности, окрашенные вместо этого тяжёлой долей раздражения и, как отметил Джордж, искренним беспокойством. — Ты сам это на себя навлёк, prinsje. Но Джордж это знал. Он знал это, и это только добавляло унижения. Он плакал, реально плакал, на члене Макса, именно так, как говорил, что не будет. Слёзы струились по его вискам, смачивая подушку под ним. Каждое небольшое движение Макса посылало через него новую волну агонии, бело-горячее копьё боли, от которого затуманивалось зрение. Его спина выгнулась, пальцы ног скрючились, и он издал приглушённый рыдающий звук. — Не смей сдаваться, Джордж, — прошептал он себе, мантру против боли. — Не смей. Макс действовал медленно, тщательно, что было свидетельством его собственного упрямства. Он тоже не собирался отступать, раз уж Джордж бросил перчатку. Но эта медлительность, затянувшаяся агония, была почти хуже, чем быстрый, решительный толчок. Джордж чувствовал, как протестует кожа, ощущал жгучее растяжение, чувство, будто его разрывают на части. Он представлял себе нежные ткани, воспалённые и сопротивляющиеся, каждый нервный окончание кричал. — Макс, пожалуйста… — эта мольба вырвалась из его горла непроизвольно, отчаянно. Макс замер, его дыхание прерывисто билось об ухо Джорджа. — Пожалуйста что, Джордж? Пожалуйста, остановись? Ты сдаёшься? Джордж яростно замотал головой, уткнувшись лицом в подушку. — Нет! Нет, не останавливайся. Просто… просто войди. Просто… сделай это. — Слова были искажённой мешаниной боли и гордости. С низким рычанием Макс глубоко вздохнул, собрал бёдра Джорджа в свои руки и одним решительным толчком вошёл в него полностью. Из лёгких Джорджа вырвался крик. Его тело содрогнулось, каждая мышца сжалась вокруг Макса. Боль была ослепляющей, всепоглощающей, затуманивая его разум. Он чувствовал полную, неумолимую наполненность, жгучее давление, трение кожи Макса о его собственную, незащищённую. Это было нарушение, жгучее вторжение, и он впился зубами в свой кулак, чтобы остановить новый крик. Слёзы хлынули из его глаз теперь, беззвучные рыдания сотрясали его тело. Он был пронзён, полностью взятым, неподготовленным, и агония была изощрённой, невыносимой. Он ненавидел это, ненавидел Макса за натиск, ненавидел себя за то, что выдерживает, и всё же, извращённая часть его, упрямая, самонаказывающая, чувствовала извращённую победу. Он не сдался. Он был на члене Макса, плакал, но он не умолял его остановиться напрямую. Не по-настоящему. Макс оставался неподвижным долгий момент, позволяя телу Джорджа приспособиться, поглотить шок. Джордж чувствовал дрожь, пробегавшую по телу Макса, напряжение, усилие. Он тяжело дышал, его грудь прижималась к спине Джорджа. Медленно, осторожно, Макс начал двигаться. Небольшие, мелкие толчки, каждый из которых посылал через Джорджа свежий удар боли, но также, к удивлению, проблеск чего-то другого — глубокую, растягивающую наполненность, граничащую с извращённым видом удовольствия. Трение всё ещё было, жжение, но его затмевало само подавляющее присутствие Макса внутри него. Джордж зажмурился, пытаясь контролировать прерывистое дыхание, пытаясь пережить волны ощущений. Он чувствовал, как его тело, вопреки всякой логике, начинает откликаться, сжиматься и расслабляться вокруг Макса, даже когда слёзы продолжали течь. Это был грязный, болезненный, великолепный акт сдачи. Он был Джорджем Расселом, гордым и дотошным, сведённым к рыдающему беспорядку на члене своего парня, и где-то в глубине сознания крошечный, дерзкий голос прошептал: «Я это сделал». Оргазм, когда он наступил, стал грязным, болезненным взрывом ощущений, который оставил Джорджа полностью опустошённым, его тело трепетало, рухнув на простыни. Макс вышел медленно, осторожно, и внезапное отсутствие послало через измученные мышцы Джорджа новую волну ноющей пустоты. На мгновение он мог только лежать, задыхаясь, отголоски боли и освобождения пробегали через него. Его лицо было исчерчено слезами, горло разодрано подавленными криками. Затем сильные руки обхватили его, нежно повернув на бок, прижимая к тёплой, влажной груди Макса. Рука Макса немедленно начала гладить его волосы, мягкое, повторяющееся движение, совершенно не соответствующее жестокой интенсивности мгновений назад. — О, Джорджи, — пробормотал Макс, его голос густой от раскаяния, которого Джордж не слышал в нём годами, не с тех пор, как та авария в начале их карьеры. — Мой глупый, упрямый, прекрасный Джордж. Он не сказал «я же говорил». Он не разглагольствовал о победе. Он просто держал Джорджа, прижимая мягкие поцелуи к его виску, мокрой щеке. Тело Джорджа всё ещё неконтролируемо дрожало, смесь адреналина, боли и остаточного удовольствия. Он уткнулся лицом в шею Макса, его запах — пот, секс и что-то уникально-Максовское — наполнял его чувства, заземляя его. — Прости, liefde, — прошептал Макс, его рука теперь успокаивающе массировала поясницу Джорджа, именно там, где боль ещё пульсировала. — Это было… это было слишком. Мне не следовало тебе позволять. Джордж просто рыдал, не в силах выразить ничего, кроме необузданных эмоций. Боль всё ещё была там, тупая ноющая, обещая задержаться, но уже отступала, уступая место подавляющему чувству уязвимости и, на удивление, утешения. Это было свидетельством навыков Макса в заботе после, что переход от мучителя к нежному любовнику был таким мгновенным, таким естественным. Макс не просто умел заботиться после — он мог бы написать чёртов учебник по этому поводу. Он действовал с тихой уверенностью, его забота ощущалась физически. Он поднял Джорджа с кровати, поддерживая его вес, и направил в ванную. Тёплые струи душа стали бальзамом, смывая пот, слёзы и липкие следы их столкновения. Макс бережно намылил мягкую мочалку, очищая чувствительную кожу Джорджа почти невесомыми прикосновениями, его пальцы выводили узоры на его спине, ягодицах, внутренней стороне бёдер. Джордж прислонился к нему, слабый и податливый, позволяя заботиться о себе, лелеять себя. — Будет немного жечь, prinsje, — пробормотал Макс, аккуратно нанося щедрый слой антисептического успокаивающего крема. Джордж вздрогнул, но рука Макса уже была там, поглаживая его волосы, в его груди звучал тихое утробное мурчание. — Но с тобой всё будет в порядке. Такой храбрый мальчик. Одетый в мягкие, свежие боксёры — Макса, конечно, потому что свои ощущались слишком тесными, — Джордж был отведён обратно к постели. Макс взбил подушки, затянул одеяло повыше, а затем без слов подошёл к мини-бару. Он вернулся с большой бутылкой воды, пачкой солёных чипсов и небольшим, идеально спелым бананом. — Гидратация, электролиты и что-то лёгкое для переваривания, — объяснил Макс, вкладывая воду в руку Джорджа. Он сел рядом с ним на кровать, притянув Джорджа к себе так, чтобы тот оказался в его объятиях, прижавшись боком, положив голову на плечо Макса. Джордж ел медленно, машинально, соль на чипсах казалась небесным вкусом. Тишина теперь была комфортной, больше не напряжённой, наполненной тихим пониманием, которое всегда было фундаментом их бурных отношений. — Я… я так злился, — наконец выдавил Джордж, его голос всё ещё хриплый. — Твоя шутка… она была такой… неуважительной. Как будто тебе плевать на мои границы. Макс крепче обнял его. — Я знаю. И ты был прав, что разозлился. Это было глупо с моей стороны, Джордж. Очень глупо. Он вздохнул, тяжело. — Иногда я забываю, что не все мыслят как я. Не всем всё кажется смешным. Особенно когда это… личное. Я увлёкся реакцией толпы, моментом. Это был дешёвый удар. Прости. Искренне прошу прощения. Он поцеловал Джорджа в волосы. — Ты не просто «тугой» или «нежный». Ты сильный, Джордж. Самый сильный человек, которого я знаю. И я не должен был заставлять тебя доказывать это… таким способом. Джордж шмыгнул носом, новая волна слёз заколола глаза, но теперь это были слёзы облегчения, принятия. — Я был таким идиотом, что заключил это пари. Макс тихо усмехнулся, мягкий, грудной звук. — Мы оба иногда бываем идиотами, liefde. Поэтому мы и сходимся. Но пари ты всё-таки выиграл, знаешь ли. Ты не сдался. Не по-настоящему. Рыдал как младенец, но не сдался. Джордж фыркнул, и из него вырвался смешок, смешанный со слезами. — Я рыдал, сидя на твоём члене, ты абсолютная угроза. Это с трудом можно назвать победой. — Это победа в стиле Джорджа Рассела, — поправил Макс, натягивая одеяло повыше. — Она про упрямство, гордость и доказательство своей правоты любой ценой. И ты доказал. Громко и ясно. Ты можешь выдержать это, prinsje. Больше, чем я когда-либо был готов признать. Его голос смягчился, стал искренним. — Но тебе никогда больше не придётся делать так. Не таким образом. Не чтобы что-то доказывать мне. Он слегка подвинулся, притягивая Джорджа ещё ближе, пока их ноги не сплелись под одеялом. Он снова нежно поцеловал Джорджа в лоб. — Я люблю тебя, Джордж. И я буду осторожнее со словами. Обещаю. Джордж приник к теплу, к незыблемому присутствию Макса. Боль между ног всё ещё была там, яркое напоминание о его глупой гордости, но теперь она притупилась, затмилась глубоким комфортом от объятий Макса, искренним раскаянием в его голосе, тщательной заботой, которую он проявлял. Макс, может, и шутник, соперник, нефильтрованная сила природы, но он же и его надёжная гавань, его непоколебимое утешение. Когда сон начал одолевать его, закутанного в защитный кокон объятий Макса, Джордж понял: даже на следующий день после боли и унижения его парень умел сделать так, чтобы всё снова стало на свои места. Забота, и вправду. Макс Ферстаппен не просто знал, что такое забота — он и был олицетворением заботы, ходячим, говорящим и невероятно умелым учебником по ней. И несмотря ни на что, Джордж не хотел бы его другим.