Последний свет Хоукинса 4

      Жизнь в Ленора-Хиллз была похожа на яркий, но чужой калейдоскоп. Все здесь кричало о Калифорнии, о солнце, о вечном лете. Наш новый дом стоял на улице, где пальмы, казалось, царапали безоблачное небо своими колючими листьями. Он был двухэтажный, кирпичный, с маленьким палисадником, где Джойс отчаянно пыталась вырастить какие-то цветы, не приспособленные к этой засушливой земле. Внизу была огромная гостиная, залитая светом, в которой мы часто по вечерам заседали все вместе. Рядом — кухня, настоящая цитадель Джойс. Она сидела там за столом, уставившись в телефонный аппарат, и часами вела дела, работая в каком-то телемаркетинговом аду. Там же был санузел и маленькая гостевая спальня, которая пустовала и, честно говоря, пахла нафталином. Ну и спальня Джойс.       Наверху — комнаты Джонатана, Уилла, Оди и моя. Моя комната была просторной. Светлой. Я расставила всё так, будто пыталась доказать себе, что остаюсь здесь надолго. Моя кровать стояла у окна, выходящего на улицу. Я завесила его тёмной шторой, чтобы солнце не будило по утрам. Рядом с кроватью — старый комод, который я нашла на распродаже. На нем стояла моя лампа, несколько книг, которые я привезла из Хоукинса, и стопка чистых блокнотов. А на стене над кроватью я прибила доску из пробкового дерева, втыкая в нее фотографии, билетики из кино, вырезки из журналов и, конечно, письма от друзей. Это было мое маленькое королевство в чужом государстве.       Город Ленора-Хиллз был больше, чем два Хоукинса вместе взятые. Здесь были широкие проспекты, забитые блестящими машинами, торговые центры, которые казались целыми городами, и школы размером с аэродромы. Природа здесь была другой. Не те мрачные, таинственные леса Индианы, а какие-то выжженные солнцем холмы, редкие кустарники и океан, до которого можно было доехать за полчаса. Воздух пах морской солью и выхлопными газами. По вечерам мы иногда ездили на набережную, смотреть, как солнце уходит в воду, окрашивая небо в невероятные цвета — оранжевый, розовый, фиолетовый. Это было красиво, по-своему. Но это было не то. Это было не моё родное.       Мне не хватало запаха сырой земли после дождя. Не хватало тумана, который по утрам окутывал наши улицы. Не хватало крика цикад летней ночью и тишины, которая была такой густой, что, казалось, её можно потрогать руками. Здесь никогда не было тишины. Всегда гудели машины, играла музыка из соседнего дома, смеялись люди на улице. Ленора-Хиллз была живой, шумной, полной энергии, но эта энергия была чужой. Она не впитывалась в кожу, не согревала изнутри. Меня будто невидимым магнитом тянуло обратно, в Хоукинс, в тот маленький, затерянный на карте городок, который был моим домом.       В школе мы с Джонатаном попали в один класс. Это было единственное утешение. В первый же день мы познакомились с парнем по имени Аргайл. Он был высокий, вечно растрепанный, с длинными чёрными волосами, собранными в тугой пучок на макушке, и одет в разноцветную рубашку с воротником. Он сидел за партой позади нас и тут же завязал разговор, предложив жвачку. Аргайл был воплощением калифорнийского чила. Он говорил медленно, растягивая слова, постоянно улыбался и относился ко всему с философским спокойствием. По вечерам он работал в местной пиццерии «Surfer Boy Pizza» и часто приходил в школу с запахом сыра и орегано. Его старый фургон «Фольксваген» стал нашим спасением. Джонатан так и не починил свою машину после переезда, а Аргайлу было как раз по пути. Он подвозил нас в школу и обратно, и его фургон, пропахший травкой и пепперони, стал для нас вторым домом.       Зимой я сдала на права. Это было нелегко, но я справилась. И с тех пор, когда Уиллу или Оди нужно было что-то купить в центре, я брала ключи от машины Джойс и везла их. Это давало мне чувство контроля, ощущение, что я не совсем бесполезна в этом новом мире.       Но в школе я ни с кем не общалась. Кроме нашей четверки, конечно. У Джонатана тоже не было друзей, он был слишком замкнутым. Уилла и Оди, которые тоже попали в один класс, тоже никто не принимал в свой круг. Мы были инопланетянами, приехавшими из другого измерения. Я часто скучала на уроках. Казалось бы, мы живем в одной стране, но уровень преподавания в Ленора-Хиллз был в тысячу раз хуже, чем в маленьком Хоукинсе. Учителя не пытались нас увлечь, программы были упрощенными до примитива. И конечно из-за этого я стала круглой отличницей. Я сидела на уроках математики или истории и думала о своих делах. Я продолжала писать стихи. Раньше это были просто записки, клочки бумаги, которые я засовывала в карманы. Теперь я аккуратно переписывала все в толстый блокнот с черной обложкой, который лежал на моем комоде. Это были мои мысли, мои страхи, моя тоска по дому.       Я переписывалась со всеми из Хоукинса. Дастин писал длинные, подробные письма о своих научных экспериментах и о том, как он скучает по нашей компании. Лукас рассказывал о баскетболе и о том, как он пытается наладить жизнь после всего, что случилось. Макс писала коротко, по делу, в основном жалуясь на школу и на то, как ей надоели все эти взрослые, которые пытаются ей «помочь». Майк… Майк писал в основном Уиллу и Оди, и их переписки были полны каких-то зашифрованных фраз и внутренних шуток, которые я не всегда понимала.       А Стив… Стив писал о работе. Он устроился в новый видеопрокат «Family Video» вместе с Робин. Он жаловался, что работа скучная, что ему приходится носить уродливую форму и советовать людям фильмы, которые он сам никогда не смотрел. «После пожара Старкорт так и не отстроили, — писал он, — так что все эти маленькие магазинчики снова открылись, и нам, видимо, суждено вечно работать в них». Я читала его письма и представляла его там, за стойкой, с его вечной улыбкой, пытаясь продать очередную романтическую комедию какой-нибудь домохозяйке. И где-то в глубине души закручивалось что-то приятное, когда он упоминал Робин. Можно было бы подумать, что я должна ревновать. Но я знала Робин. Я знала ее секрет еще до того, как его рассказал мне Стив. Я знала, что Стив для нее — просто лучший друг, и как-то мне было на это все равно.       Наша с ним переписка была особенной. Мы писали друг другу почти каждый день. Не о чем-то глобальном, а о всякой мелочи. О том, какая погода в Хоукинсе, о новой песне, которую я услышала по радио, о смешном случае с клиентом в видеопрокате, о придурках в новой школе. Мы общались как друзья, близкие друзья, которые не виделись уже целую вечность. И вот на Рождество пришло его письмо. Я открыла его, и в конце, под его обычным размашистым почерком, стояла подпись, от которой у меня перехватило дыхание: «С любовью от Стива».       Я перечитала эту строчку раз десять, потом еще десять, а потом еще и еще. И тогда я поняла. Это было то самое. То, чего я боялась хотеть, то, о чем лишь смутно мечтала в самые тихие вечера, глядя на огни города из окна своей комнаты. Не просто дружба. Не просто ностальгия по прошлому. Его слова, написанные на простой бумаге, обрели вес, стали реальными. Я держала в руках не просто письмо, а доказательство. Доказательство того, что я не одна в своих чувствах, что эта тонкая невидимая нить, протянувшаяся через всю страну, связывала не просто двух друзей, а что-то еще. Что-то настоящее.       С того дня все изменилось. Мои ответы на его письма стали другими. Я больше не скрывала свою тоску, не писала ироничных комментариев о калифорнийском солнце. Я писала о том, как мне его не хватает. И в конце каждого письма я выводила те же слова, дрожа от волнения: «С любовью от Чарли». И он отвечал тем же. «С любовью от Стива». Эти две фразы стали нашим ритуалом, нашей маленькой тайной, которую мы хранили на расстоянии в тысячи миль.       Когда приближался Новый год, он написал мне, спрашивая, не приеду ли я. Сказал, что все будут в сборе, что Дастин уже готовит какую-то грандиозную вечеринку. Мое сердце сжалось от желания. Я представила себе снежные улицы Хоукинса, огоньки на доме Уиллеров, тепло и смех моих друзей. Я почти была готова сказать «да». Но потом я посмотрела на свою комнату, на постель Оди, на учебники Уилла, на замученное лицо Джонатана. И я поняла, что не могу.       Я написала Стиву. Написала честно, что если я вернусь в Хоукинс, то останусь там навсегда. Что это будет не визит, а побег. А я не могла позволить себе этого побега. Не сейчас. Моё место было здесь, с ними, с этой новой, сломанной семьёй, которая так отчаянно нуждалась во мне, как и я в них. Стив понял. Он не стал уговаривать. Просто ответил: «Я всегда буду ждать тебя». И это было лучше любого обещания.       Ленора-Хиллз была нормальным местом. Хорошим местом, может быть. Но это был не Хоукинс. Здесь не было моего сердца. Каждый день я думала об отце. Я до сих пор была уверена, что он жив. Джойс пыталась говорить со мной, мягко, осторожно, как с больной. Мюррей, когда мы созванивались, вздыхал в трубку и приводил какие-то логические доводы. Они не верили. Они считали, что я просто не могу смириться, что это моя защитная реакция. Но я знала. Я чувствовала это где-то глубоко внутри. Мы спорили, я кричала в трубку, они пытались меня успокоить, но в итоге мы просто замолкали, понимая, что не договоримся. Эта вера была моей скалой, моей опорой.       А иногда, когда я была совсем одна, я прикасалась к кулону на шее. На серебряной цепочке, рядом с маленькой каплей матери, все еще висело тонкое колечко — подарок Билли. Я не снимала его. Это не было символом любви. Это было напоминанием. Напоминанием о том, как быстро все может закончиться. О том, что даже самые злые и запутанные души заслуживают покоя. Я надеялась, что его душа его нашла. Билли был в прошлом, и там ему и место.

***

      Жизнь в Леноре текла своим чередом. Аргайл, наш, если так можно назвать, водитель, подсадил Джонатана на травку. После школы они часто садились в старый фургон и уезжали куда-нибудь в холмы, чтобы «провести время с природой», как говорил Аргайл. Но иногда Джонатан не уходил. Он оставался в своей комнате, и я, заслышав тихий запах дыма, стучалась в дверь. Он всегда впускал меня. Мы садились на пол, у его кровати, передавая друг другу самокрутку, и просто болтали. О разном. О музыке, о фильмах, о том, как все нелепо. Однажды ночью, в дыму и полумраке, он признался. «Я не поступил, Чарли. В тот колледж. Куда мы с Нэнси собирались». Он смотрел в стену, и в его голосе была такая боль, что у меня сжалось сердце. «Я боюсь ей сказать. Боюсь, что она бросит все, приедет сюда ради меня… а я не хочу, чтобы она из-за меня жертвовала своей жизнью». Я молчала, а потом просто обняла его. Говорила, что все будет хорошо, что он найдет свой путь, что Нэнси его любит и поймет. Я просто была рядом. И этого, кажется, было достаточно.       С Уиллом мы стали еще ближе. Мы часто сидели за кухонным столом по вечерам, пока Джойс готовила ужин, и делали физику. У меня это получалось лучше, и я объясняла ему законы, которые сама когда-то ненавидела. Мы не просто учились. В школе мы писали друг другу записки, которые тихо подкладывали друг другу в шкафчики. Маленькие бумажные квадратики с глупыми рисунками, с ободряющими фразами, с шуточными жалобами на учителей. Это была наша маленькая игра, которая делала скучные дни теплее и веселее. Мы были друг у друга опорой. Уилл действительно стал мне как брат.       А с Оди… Оди было хуже всех. В школе её просто гнобили. Не просто игнорировали, как нас, а именно травили. Её одноклассницы — эти разнаряженные калифорнийские девочки — шептались за её спиной, передавали записки с оскорблениями, тыкали пальцем. Я видела, как она сжимает кулаки и опускает голову, делая вид, что не замечает. Мои руки горели от желания встрять, заорать на них, защитить ее. Но Оди никогда не позволяла. Как только я пыталась что-то сделать, она оттаскивала меня за руку в сторону, шепча: «Не надо, Чарли. Пожалуйста. Это только хуже». Она была сильнее, чем я думала. Она не хотела, чтобы из-за нее пострадал кто-то еще. И мы просто уходили. Я брала ее за руку, и мы шли в парк, который был неподалеку от дома. Мы часами сидели на качелях, молчали или говорили о чем-то совсем не о школе. О музыке, о книгах, о том, как было бы здорово сбежать и жить где-нибудь в лесу, в хижине, где нет никаких людей.       И вот уже завтра — последний день школы перед весенними каникулами. А послезавтра… послезавтра к нам прилетит Майк. Уилл ходил как на иголках, постоянно смотрел на календарь, пересчитывал часы. В доме висело предвкушение праздника, которого мы все так ждали. И впервые за долгое время я почувствовала, что в Ленора-Хиллз настанет что-то настоящее. Что-то, что будет похоже на то, что мы потеряли. Может быть, Калифорния станет чуть-чуть больше похожей на дом.

***

      21.03.1986       Будильник прозвенел, как набат, объявляя конец очередного плена. Последний школьный день. Завтра — каникулы. Эта мысль была единственным утешением, когда я сползала с кровати и плелась в ванную. Холодная вода на лице немного привела меня в чувство. Внизу пахло кофе и поджаренными тостами. За столом уже сидели Джойс, Уилл, Оди и Джонатан. Джойс, как всегда, была поглощена работой, прижав телефон к уху и что-то быстро строчила в блокноте, её лицо было сосредоточенным и уставшим. Уилл молча ковырял яичницу вилкой, а Оди, казалось, была в своем мире, уставившись в стену.       Джонатан сидел напротив меня. Его глаза были красными, зрачки расширенными, а на лице застыла вечно-посторонняя, умиротворенная улыбка. Он медленно жевал тост, словно каждый кусок требовал от него колоссальных усилий. Я вздохнула, сама иногда баловалась с ним травкой, чтобы расслабиться, но Джонатан жил в этой дымке постоянно. Мое сердце сжалось от глухой тревоги за него. Он уплывал все дальше и дальше, и я не знала, как его вернуть. Я налила себе кофе, сделала глоток.       Затем поднялась к себе в комнату и переоделась. На улице уже было тепло, конец марта дарил первые по-настоящему весенние дни. Я натянула старые выцветшие джинсы и черную футболку, накинув поверх тонкую вязаную синюю кофту, которую давно пора было сдать в утиль. Это было легко, свободно, не стесняло движений.       Когда мы вышли на улицу, нас уже ждал фургон Аргайла. Он подъехал, визжа тормозами, и из окна выглянуло его добродушное, вечно сонное лицо. Мы втроем с Уиллом и Оди залезли в заднюю часть фургона, а Джонатан сел рядом с Аргайлом. Аргайл резко газанул, и мы, качнувшись, помчались в школу. Оди сидела, крепко прижимая к коленям большую картонную коробку. Сегодня у нее был презентационный день в классе. Тема: «Человек, который меня вдохновляет». И она сделала сценку из картона и пластилина — маленький домик в лесу, а рядом фигурка Хоппера в его неизменной куртке. Глядя на эту коробку, я почувствовала укол в груди. Оди тоже не хватало его. Она, как и я, пыталась удержать его образ в этом мире из картона и пластилина.       Мы приехали в школу и вошли в шумный, гудящий коридор. Оди, улыбаясь, помахала рукой группе девочек, стоявших у шкафчиков. Они переглянулись, одна из них хихикнула, закрыв рот ладонью, и они отвернулись, продолжая что-то обсуждать и тыкая пальцами в нашу сторону. Я почувствовала, как внутри все закипает. Эти глупые, надменные овечки. Они не знали ничего. Ничего о том, через что прошла Оди. Ничего о том, что скрывалось за ее странной молчаливой улыбкой.       Наши шкафчики стояли рядом. Я начала выгружать учебники, не в силах сдержаться. — Зачем ты вообще с ними здороваешься? — бросила я через плечо. — С этими идиотами.       Оди посмотрела на меня своими огромными, ничего не выражающими глазами. — Они нормальные, — тихо сказала она. — Все хорошо. — Какие «нормальные»? — не унималась я. — Они над тобой смеются, Оди. Разве ты не видишь? — Чарли, оставь, — вмешался Джонатан, его голос был монотонным и уставшим. — Не сейчас. — Да, Чарли, давай не будем, — поддержал его Уилл, глядя на меня с мольбой. — Я просто не понимаю, — пробормотала я, хлопая дверцей шкафчика. — Зачем ты им позволяешь?       Оди молча пожала плечами. В этот момент прозвенел звонок, оглушительный и резкий. — Пойдем, — сказал Джонатан, взяв меня за руку. — Опоздаем.       Мы с ним и Аргайлом пошли к кабинету истории, а Уилл и Оди направились в свой класс. Я зашла в комнату, наполненную гулом голосов и запахом дешевого одеколона. Атмосфера была тяжелой, все уже мысленно были на каникулах. Я прошла на заднюю парту, наше привычное убежище. Рядом сел Джонатан, а за нами, плюхнувшись на стул, устроился Аргайл.       Учитель истории, мистер Хаас, начал свой монотонный рассказ о причинах Гражданской войны. Я не слушала. Смотрела в окно, на голые ветки деревьев, на проезжающие мимо машины. Я чувствовала, как Джонатан тыкает меня пальцем в бок. Я повернулась. Он молча показал рукой жестом, зажав воображаемую сигарету, и кивнул в сторону окна, намекая на перекур после урока. Я сморщила нос и отрицательно покачала головой. Сегодня не хотелось. Не хотелось этой дымной апатии, в которой он жил постоянно.       Урок тянулся бесконечно. Я рисовала в тетради бессмысленные узоры. Наконец прозвенел звонок. Джонатан тут же встал и посмотрел на меня вопросительно. Я вздохнула и кивнула. Что ж, один раз не повредит.       Мы втроем вышли за школу, в тихий уголок за спортзалом. Аргайл ловко скрутил косяк, зажег его и протянул мне. Я сделала несколько затяжек. Густой, сладковатый дым наполнил легкие, и мир сразу стал немного проще, немного размытым. Звуки школы доносились как из-под воды. Я прислонилась спиной к холодной кирпичной стене и закрыла глаза. На несколько минут я забыла обо всем.       Так прошло еще четыре урока. После пятого я решила, что с меня на сегодня достаточно. Джонатан был уже в своей привычной «туманной» стадии, и мне хотелось просто дотерпеть до конца дня. В коридоре я встретила Уилла. Мы вышли на улицу, когда заметили толпу, столпившуюся во дворе. Все что-то смотрели и смеялись. Мы сразу пошли туда.       В центре круга стояла Оди. Её уже не маленькая фигурка дрожала от ярости и бессилия. Она кричала, выставив вперед руку, и ее пальцы были согнуты, словно когти. Рядом с ней, разбитая и помятая, лежала ее коробка с проектом. Пластилиновый Хоппер был раздавлен, картонный домик помят. А перед ней стояла Анджела, типичная надменная королева школы, с презрительной усмешкой на лице. — Сумасшедшая, — бросила она, и толпа взорвалась хохотом.       Гнев, горячий и слепой, ударил мне в голову. Я сделала шаг вперед, протискиваясь через толпу. Хотелось подойти к этой самодовольной морде и ударить. Сильно. Так, чтобы у нее из ушей полетела эта высокомерная ухмылка. Хотелось кричать, оскорблять, заставить ее почувствовать хотя бы долю той боли, что сейчас была в глазах Оди.       Но в этот момент сильная рука схватила меня за запястье. Это был Уилл. Когда он успел стать таким высоким и сильным? Он посмотрел на меня, его взгляд метнулся по сторонам. Все теперь смотрели на меня. Ждали продолжения. Уилл посмотрел на меня с такой жалостью и мольбой, что мой гнев мгновенно остыл, сменившись глухой тоской. — Ладно, — выдохнула я, отступая на шаг.       Толпа, увидев, что шоу окончено, начала расходиться, бормоча и перешептываясь. Анджела с подругами удалилась, гордо откинув волосы, словно одержала великую победу. Мы остались одни посреди двора, среди обрывков чужого смеха и тяжелого, гнетущего молчания.       Оди медленно опустилась на колени. Она не смотрела на нас. Её взгляд был прикован к руинам своего проекта. Её маленькие дрожащие руки начали осторожно собирать куски раздавленного картона, сломанные ветки пластилиновых деревьев. Она пыталась сложить все обратно в коробку, но это было похоже на попытку собрать осколки разбитого зеркала. И тут я услышала это. Тихий, сдавленный всхлип. Сначала один, потом другой. Она плакала беззвучно, по-детски, и ее плечи тряслись от безутешных горя.       Я опустилась рядом с ней на колени. Уилл присел с другой стороны. Мы молчали, просто сидели рядом, давая ей понять, что она не одна. — Оди, — тихо сказала я, положив руку ей на плечо. — Пустяки. Это просто картон.       Оди только сильнее зарыдала, прижимая к груди изуродованный пластилиновый сапог Хоппера. — Они… они его раздавили, — прошептала она сквозь слезы. — Они его раздавили…       И в этот момент я поняла. Это был не просто школьный проект. Это был ее алтарь. Ее способ говорить с ним, помнить его. А они пришли и растоптали ее святыню, и ей было больно не за оценку, а за него. — Нельзя так с собой давать обращаться, — сказала я, и в моем голосе прозвучала сталь. — Нельзя, Оди. Ты должна дать им отпор. — Как? — ее голос был тонким, как ниточка. — Как я могу? — Ты не одна, — сказал Уилл, его голос был твердым и решительным. — Мы всегда рядом.       Я кивнула, помогая ей складывать обломки ее маленького мира в коробку. Каждый кусок картона был как осколок нашей общей разбитой жизни.       В этот момент прозвенел звонок на последний урок. Звук был резким, неуместным, как крик на похоронах. — Пойдем, — сказала я, поднимая Оди на ноги. — Все. На сегодня с них хватит.       Мы поддерживали ее с двух сторон, как будто она была раненой птицей, и повели ее к кабинету биологии. Я чувствовала, как ее дрожь понемногу утихает, сменяясь ледяным спокойствием. Она больше не плакала. Ее лицо было гладким, как маска, а в глазах плескалась темная, непроницаемая вода.       Я усадила ее на место. Уилл сел рядом с ней. Затем я вышла и побежала на урок литературы. Весь урок я не слушала ни слова учительницы. Я думала об Оди. Там в кабинете, когда я усадила её, она сидела, выпрямившись, и смотрела прямо перед собой. В её глазах больше не было слез. Там было что-то другое. Что-то холодное и опасное. Я знала это чувство. Это было то самое чувство, которое приходит, когда ты больше не можешь плакать. Когда боль превращается в гнев, а гнев — в холодную, обдуманную ярость.       Я поняла, что сегодня произошло нечто важное. Сегодня Оди не просто потеряла свой проект. Сегодня она потеряла последнюю надежду на то, что с этим миром можно договориться. И я знала, что теперь она будет не защищаться. Она будет нападать. И я не боялась за тех, кто станет на ее пути. Я боялась за неё.