Красный

В этом ненавистном кабинете, пропахшем сладковатой гнилью, было невозможно находиться. Массивные стены давили на череп, заставляя Джекса вздрагивать от малейшего шороха, а затем каждый раз сипло выдыхать разреженный воздух. От красного цвета его порядком тошнило, и дело было даже не в сегодняшних событиях, а в природном отторжении, заставляющем нутро сбиваться в дрожащую кучу оголённых нервов. Сделаешь вдох — повлечёшь ещё больше страданий, но Джекс не мог остановиться. Его очевидно лихорадило, но предотвратить это никак не получалось. Взгляд метался из угла в угол, пока в большом зеркале он не выловил собственное отражение. Такое жалкое, будто раненый зверь пытался выглядеть хищником, на деле истекая кровью. Но что ему оставалось делать? Показать страх? Страх — это слабость, а слабым быть нельзя. Джекс осознанно бросил себя в эту яму, воздвигнув вокруг неё стены для особо непонятливых, кто пытался помочь. Но он не учёл, что кто-то может ждать на дне, подставляя руки. Ведь цирк был безумным организмом, центром которого являлся Кейн. А со временем частичка этого безумия проросла и в Джексе. Он думал, что может сопротивляться. Что у него есть мысленная свобода, защищённая от любопытных гетерохромных глаз, но, кажется, ошибся. И эта ошибка стоила ему разрушенного мира, который он построил сам. Кейн не просил; он утверждал своё присутствие, готовый в любую секунду протянуть руку разбитому вдребезги, чтобы склеить, а затем разбить снова. Снова и снова. «Поздравляю с успешным прохождением приключения!» — обоймой повторялось в голове, словно приговор. Отвратительным было то, что Джекс в очередной раз поверил, жертвуя собственным комфортом. Сначала выполняя идиотские поручения Авеля, затем следуя за остальными в ад. Стало совсем невыносимо существовать (ведь это даже не назовёшь жизнью), и в момент высшего отчаяния рука в перчатке снова потянулась к нему. Пальцы очертили лицо, то ли издеваясь, то ли успокаивая, но этот жест был конечной точкой. Началом конца. Джекс истерически отбросил чужую руку, что так и осталась висеть в воздухе, а затем бросился прочь. Подальше, насколько это было возможно в довольно просторном кабинете. — Не смей! — крикнул он, забившись в угол. Его глаза, где обычно плескалась смехотворная язвительность, превратились в тонкую нить бессознательного страха. Кейн любопытно наклонил голову, вглядываясь в развернувшуюся картину. — Думаешь, что можешь уйти? — Глухой щелчок пальцев привлёк внимание, ненадолго успокаивая парня. В ответ на действие конферансье дверь кабинета распахнулась, впуская поток прохладного ветра внутрь. — Давай, беги в пустоту. Джекс перевёл взгляд на дверь. Вот так просто? Нет, очередная мерзкая ложь, дающая ощущение выбора. Но в чужих глазах не было и намёка на блеф, только искренний больной интерес, оседающий дымкой во взгляде. Парень встал, осторожно сделав шаг в сторону выхода. Остановился и... издал смешок. Такой неестественно странный, будто острым камнем водили по стеклу. Затем ещё один, утыкаясь лицом в ладонь. Спина затряслась очередью хохота, отскакивающего от стен. — Снова хочешь заставить меня в это поверить?! А почему нет каких-нибудь блядских кнопок? Типа: «Джекс, нажми одну из них, и тогда выйдешь отсюда!» — Его голос предательски сорвался, переходя на тихий шёпот. Он развёл руки в стороны, разворачиваясь всем корпусом к ведущему, который перестал наконец летать на одном месте, усаживаясь на край письменного стола. Шары-камеры давили на мозг. Очередное доказательство его вездесущего присутствия. Интересно, а в их комнатах тоже есть камеры, или до мистера "я контролирую всё" дошло, что это переходит все допустимые границы? Давно перешло, иначе почему он позволяет себе касаться Джекса, перемещать его щелчками пальцев или просто вот так смотреть, изучая град эмоций, проносящихся по лицу за минуту. — Я вновь дал тебе выбор, а ты воспользовался им подобным образом, — его взгляд метнулся на выход, намекающим жестом, — мне не нужны кнопки, чтобы знать, что ты цепляешься за меня.  Разом сократив расстояние, парень схватил ворот чужого костюма.  — Цепляюсь? — Его голос был хриплым, лишённым всякой интонации. Он опустил руки. — Я просто пытаюсь вернуть то, что ты украл. Вернуть тишину в собственной голове. Кейн медленно соскользнул со стола, обогнул его и уселся в привычное кресло. — Джекс, я избавил тебя от пустоты. Тишина — это смерть, а цирк кипит жизнью, которой ты блещешь ярче всех. Разве не хаос рождает всё самое интересное? Ну же, ты ведь так его любишь, — ведущий мягко взглянул на подопечного, щелчком перемещая его на соседний стул. — Тебе не нужно бояться. Расскажи мне, что тебе шепчет темнота? В этот самый момент, в эту удушающую секунду, верёвка затянулась на шее Джекса, привязывая его к тошнотворно искусственному цирку. Словно десятки рук прижимали его к стулу, но вместе с этим пришёл кровавый, сумасшедший комфорт. Он вновь взглянул на себя в зеркало, замечая ответную маниакальную улыбку и дрожь расширенных зрачков. — У тебя какой-то фетиш — делать из меня Павловскую собаку? С другой стороны стола раздался удивлённый смех. — Странное сравнение, Джекс. Скорее Кейновского зайца, если тебя устроит такая формулировка.