It Takes Two To Tango

«Похоже, наш «дружелюбный сосед» обзавёлся приятелем! И каким — кровавым психопатом с катаной! Куда это нас приведёт? К двойной порции хаоса, где два самозваных «защитника» оставляют за собой горы битого стекла, искорёженных машин и трупов, которые приходится разгребать простым, честным труженикам нашего города! Вопрос к городской администрации: куда вы смотрите? И главный вопрос ко всем нам, как остановить эту эпидемию в обтягивающих костюмах? Возможно, Господин Озборн даст чёткие ответы на своей ежегодной презентации.» Басс Джей Джоны Джеймсона рычал в ухо Питеру, пока тот неумело пытался завязать галстук на своей шее. В зеркале на него смотрел незнакомец: бритый, с безупречно уложенными волосами, в дорогом, хоть и слегка поношенном костюме. Идеальный нью-йоркский денди для одного важного дня. Он поправил манжеты, и его взгляд упал на собственную грудь. Под тонкой тканью белой рубашки, как тлеющий уголь под пеплом, угадывались очертания красно-синих полос. Он носил свой костюм под обычной одеждой на каждое важное мероприятие: на выпускной, на защиту диплома, на свидания и презентации Озкорп. «Задумайтесь ещё раз, дорогие слушатели, нужен ли Вам такой герой?» Питер резко выдернул наушник, и тишина в ванной комнате стала оглушительной. Он поймал свой взгляд в зеркале, усталый и полные слепой решимостью. Он глубоко вдохнул, поправил галстук в последний раз и посмотрел на лежащий телефон на краю мраморной раковины, который вибрировал каждую секунду от приходящих уведомлений. Уже неделю он вёл эту изматывающую информационную войну. Каждый его твит был как ход в шахматах: выверенный, осторожный, призванный защитить честь и сохранить доверие. Он пытался быть победителем, оставаясь в рамках своих же правил. Но он катастрофически недооценил противника. Дэдпул не играл в шахматы, он предпочёл устроить карнавал на поле боя. А пользователи Твиттера с жадностью стали его зрителями, мгновенно разделившись на два непримиримых лагеря. Одни яростно защищали своего кумира-паучка, топя интернет-троллей в потоках аргументов и скриншотов былых подвигов. Другие— с упоением подливали масла в огонь, создавая бесконечный поток мемов: фотошопленные «семейные фото» Паука и Дэдпула на пляже, видео-нарезки под драматичную музыку, фейковые скриншоты их «личной переписки» полной дурацких угроз и сердечек. Питер, скрипя зубами, пытался парировать. Он отвечал на самый отъявленный бред шутливыми, безобидными комментариями, пытаясь снизить накал иронией. Но это было как пытаться потушить лесной пожар струйкой из водного пистолета. Публика жаждала хлеба и зрелищ — крови, экстрима, откровенного цинизма и простых решений. И Дэдпул это предоставлял. Виртуозно. Почти каждый день в сеть утекали новые кадры: то он в одиночку «разбирался» с бандой, комментируя процесс как стендап-шоу, то запускал опрос «Куда мне в следующий раз воткнуть катану?», то внезапно появлялся в прямом эфире какого-нибудь блогера, пугая того до слёз и оставляя после себя только смех и хаос. Питер с горечью наблюдал, как его тщательно выстроенный образ защитника, с его сложной моралью и тяжёлым трудом, проигрывает в популярности яркому, беспринципному, но невероятно харизматичному феномену. Это была война, где его главное оружие — его принципы — оказалось бесполезным против одного лишь умения быть по-настоящему запоминающимся Они стали пересекаться всё чаще, как будто красно-чёрный наёмник шёл по самым горячим точкам города буквально по Паучьим следам, всегда появляясь в самый неподходящий момент. И всегда при себе был его дурацкий телефон с пошлой наклейкой на чехле, в который он что-то бубнил или снимал. «Идеальный кадр, малыш! Держи удар левее, в кадр не попадаешь!» — мог крикнуть он посреди драки. Или невпопад пошутить про политику. И обязательно, обязательно пустить кому-то кровь. Методично, без злобы, почти скучающе. Но больше всего Паука выводило из себя не это. Его главное оружие, его паучье чутьё — та самая способность, что спасала его от снайперских пуль и ударов в спину, на Дэдпуле не работала. Совсем. Когда тот появлялся, внутренняя тревожная сирена не завывала, переходя в мертвую, оглушительную тишину. Это было не как Веномом, или в моменты полного физического истощения, когда в сознание поступал лёгкие пульсации. Это было ничего, просто пустота. Как будто он снова стал обычным человеком. И эта тишина внутри была страшнее любого крика инстинкта. Она лишала его главного преимущества, заставляя полагаться только на зрение и реакцию, и оставляла неприятный, металлический привкус непонимания в самой глубине его существа. Его размышления были прерваны скрипом двери и доносящимся из-за неё гулом голосов, смехом и звоном хрусталя. Он встряхнул головой, словно стряхивая с себя липкие мысли о Дэдпуле и войне в твиттере, и дважды шлёпнул себя ладонями по щекам, почти ритуальный жест, чтобы вернуть себе маску Питера Паркера. Затем он глубоко вдохнул и вышел из уборной, словно актёр, выходя на сцену. Его тут же поглотила атмосфера роскоши и неприкрытой власти. Зал Озборн-плазы был чудовищно велик. Высокие потолки, казалось, терялись где-то в дымке, их тяжелые позолоченные карнизы и лепнина давили на психику своим масштабом. Огромные хрустальные люстры, каждая размером с автомобиль, отбрасывали тысячи холодных искр на собравшихся внизу. Стены были расписаны фресками, над которыми, как ему тут же напомнила память, годами корпела команда лучших художников Нью-Йорка, изображая аллегорические сцены триумфа человеческой воли и технологий. Всё здесь кричало о деньгах, влиянии и абсолютной уверенности в своём праве быть центром вселенной. Воздух был густ от дорогих духов, сигарного дыма и запаха чистого, ничем не ограниченного капитала. Норман Озборн всегда знал, как удерживать власть в своих руках, манипулируя окружением и пространством, создавая тем самым свои правила игры на своей территории. И он никогда не останавливался. Но Питер знал и другого Нормана — того, что был на удивление хорошим отцом для Гарри. Того, кто помнил увлечения сына, уважал его выбор друзей и тихо оплачивал его неудачи, давая возможность встать на ноги. Для прожжённого цинизмом, коррупцией и холодной жаждой господства мэра, эта сторона была поразительно человечной. Именно этот Норман когда-то обратил внимание на тихого, умного сироту с Куинса. Он увидел в Питере не просто гения, а родственную душу, человека, вынужденного рано повзрослеть и нести груз ответственности. Для Озборна, потерявшего жену и балансирующего на грани, Питер стал своего рода вторым сыном, в котором он видел чистый, неиспорченный потенциал. Именно он устроил ему стажировку у Отто, лучшего ума в своей сфере, видя в этом инвестицию в будущее. И даже предлагал после диплома тёплое место в недрах «Озкорпа», предложение, от которого отказывались единицы. Но Питер отклонил это предложение. Скромно, вежливо, но твёрдо. Он видел, как корпоративная машина медленно давила мечты Октавиуса, загоняя его гениальные проекты в узкие, прибыльные рамки. Он сблизился с «учёным-неудачником», как многие называли Отто за его упрямую принципиальность. И этот выбор, а именно остаться с тем, кого сломали, а не с тем, кто ломает, наверняка не ускользнул от внимания Нормана. Теперь, стоя в его имперском зале, Питер чувствовал себя не просто гостем. Он чувствовал себя живым напоминанием об этом выборе. И он задавался вопросом: видит ли в нём Норман всё ещё того перспективного юношу или же неудавшееся вложение, которое пора списать или переподчинить? В толпе, представлявшей собой единый, переливающийся шелестом шёлка и гулким смехом организм, Питер искал спасительные островки знакомого. Его взгляд скользил по лицам, выхватывая фрагменты: вот сверкало бриллиантовое колье на шее пожилой дамы, вот промелькнула седая щетина адмирала в отставке. Где-то здесь должна была быть Мэри-Джейн. Она, наверное, уже носилась по залу на своих смертоносных шпильках, сияя в том самом зелёном платье, усыпанном блёстками. Она выбрала его, потому что цвет идеально совпадал с оттенком её глаз — «чтоб ты, Паркер, даже в толпе не имел шанса их не заметить», как она сказала тогда с улыбкой. Рядом с ней должен был быть Гарри. И эта мысль вызывала лёгкую, но устойчивую тревогу. Он в последнее время вёл себя… странно. Не агрессивно, скорее отстранённо. Их разговоры, когда-то лёгкие и полные общих шуток, теперь напоминали ритуальный обмен фразами. Взгляд друга часто ускользал куда-то в сторону, становился стеклянным, будто Гарри постоянно был в своём отдельном, никому неизвестном мире. Питер сделал глоток прохладной воды с подноса у проходящего официанта, стараясь подавить нарастающее беспокойство. Сегодня вечер был подобен минному полю: с одной стороны — публичный триумф Нормана, с другой — тихий кризис его сына. И вишенкой на торте была борьба паучка. Паучье чутьё, до этого приглушённое гамом толпы, внезапно загудело тихим, но настойчивым предупреждением, и в тот же миг Питер почувствовал, как на плечо, прямо поверх тонкой ткани пиджака и скрытого под ним костюма, легла тяжёлая, твёрдая рука. Он обернулся и едва сдержал удивлённый вздох. За его спиной стоял Отто Октавиус, но это был не «его» доктор. Вместо привычных, испачканных машинным маслом джинс, мешковатого свитера и белого халата, на учёном был надет чёрный костюм, а на шее красовалася галстук-бабочка. Костюм был явно ему мал, ткань неестественно натянулась, манжеты рубашки были коротковаты, открывая запястья. Он стоял прямо и неподвижно, как солдат на параде, но во всей его фигуре, в том, как он будто боялся пошевелиться, читалось мучительное напряжение. — Питер, отлично выглядишь, — начал Октавиус, его голос был тише обычного, а взгляд, скользя по толпе, выдавал неловкость. — Даже не признал сначала. В этом… антураже. Готов к большому представлению от цирка Озборна? Питер ухмыльнулся, сделав небольшой глоток воды, чтобы скрыть лёгкую дрожь в руке, адреналин от паучьего чутья ещё не улёгся. — В этом году он разошёлся не на шутку, — кивнул Пит в сторону центра зала, где под гигантской люстрой уже готовилась импровизированная сцена. — Всё для инвесторов. И для камер. Каждый цветок в вазе, каждая блестяшка на потолке всего лишь часть пиар-кампании. —Ловко подмечено, но как бы грустно это ни звучало, от этого перформанса зависит твоя зарплата, мальчик мой, — Октавиус загоготал, смотря вдаль на основную сцену, где помощники чопорно подготавливали стойку для речи Нормана. Паркеру оставалось лишь слегка хмыкнуть, наблюдая, как тот самый чёрный силуэт, идеально скроенный, с безупречной укладкой и холодным, гладковыбритым лицом, поднимался на подиум. Помощники поспешно сходили вниз, перешёптываясь в наушники. Каждый его шаг был размеренным, полным неоспоримого права владеть этим пространством, этим вниманием, этим вечером. Он остановился у микрофонов, и зал замер в почтительном, жадном ожидании. Его взгляд, холодный и оценивающий, медленно проплыл по толпе, и на мгновение Питеру показалось, что он задержался именно на нём. Затем уголки губ Нормана дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, и он начал говорить. Его голос, усиленный акустикой, заполнил зал, бархатный, уверенный, пронизанный сталью. — Двадцать первый век! —Он безупречно поправил микрофон, и этот жест был таким же отточенным, как его имидж. — С начала нового тысячелетия мы, как человечество, шагнули далеко вперёд. И моя компания гордится тем, что вела этот марш. Чистая энергия, освобождающая нас от оков прошлого, экологичный транспорт, очищающий наши улицы и, естественно, наши бионические протезы, возвращающие надежду тем, кто её потерял… Озборн выдержал паузу, дав благородным словам осесть в сознании аудитории. Но затем его выражение сменилось. Лёгкая, почти отеческая улыбка уступила место серьёзности, граничащей с суровостью. — Однако все эти чудеса техники бессильны перед одной, архаичной, но живучей проблемой. Перед преступностью, которая пожирает наш город изнутри. Я не только ваш учёный и бизнесмен. Я ваш мэр. И я каждый день вижу отчёты. Грабежи, убийства, насилие… и новая напасть — так называемые «суперзлодеи». — Последнее слово он произнёс с лёгкой, снисходительной усмешкой, будто говоря о детских шалостях, которые переросли в нечто опасное. Он посмотрел прямо в зал, и его взгляд стал пронзительным. —И здесь я должен обратиться к нашему… местному феномену. К Человеку-Пауку. При всём моём уважении к его, без сомнения, благим намерениям и желанию оставаться в тени… мы должны признать горькую правду. Его благородная самодеятельность и эти импровизированные интервенции устарели. Сколько не туши лесной пожар из ведра, потухнет только куст. За спиной Озборна зажглись гигантские панели. На них материализовалась трёхмерная, вращающаяся голограмма — прототип нейро-интерфейса. Тот самый, над которым Питер и Отто корпели последние месяцы. — Я представляю вам не просто устройство, — голос Нормана приобрёл мессианские нотки. — Я представляю вам будущее правопорядка. «Арахнид-1», синтез передовой нейробиологии и искусственного интеллекта. Это интерфейс, который объединит оператора с нашей новой, автономной системой городской безопасности. Голограмма ожила, разветвляясь на схемы дронов, камер наблюдения, патрульных экзокостюмов, связанных в единую сеть. Сердцем системы пульсировал тот самый прототип. —Только представьте, преступление зарождается, а система уже предсказывает его, вычисляет оптимальный ответ и нейтрализует угрозу, быстро, чисто, без эмоций. Без риска для жизни офицеров. Без… — он сделал многозначительную паузу,— …непредсказуемости и разрушений, которые несут с собой уличные самозванцы. И он будет запущен в пилотном режиме… уже через пару месяцев. Питер застыл, сжимая бокал так, что стекло могло треснуть. Он смотрел на изуродованный, милитаризованный вариант их мечты о помощи людям. И понимал, что стал соучастником создания инструмента тотального контроля. Слова Отто о «расходном материале» эхом отдавались в его висках. Между учёными чувствовалась понимание факта— они стали поставщиками неминуемых проблем. Бомба замедленного действия начала тикать. Громкие ошеломительные аплодисменты ударили по барабанным перепонкам, комментарии восторженной толпы звучали ото всюду. А Питер смотрел на сияющую голограмму, на этот искажённый «Арахнид-1», и его охватывала леденящая тишина изнутри. Аплодисменты не стихали, перерастая в овацию. Норман Озборн склонил голову, принимая любовь толпы, и его взгляд, холодный и всевидящий, на мгновение снова скользнул по толпе, будто проверяя, кто ещё не аплодирует. Питер заставил себя похлопать, движения его ладоней были механическими, пустыми. Питер стоял в толпе, рядом с Отто, и смотрел, как на сцене разворачивается презентация. Голограмма прототипа вращалась, отбрасывая холодные синие блики на лица собравшихся. Озборн вещал о безопасности, о порядке, о светлом будущем, а парень чувствовал, как внутри него медленно закипает тяжёлое, вязкое чувство. Он украдкой взглянул на своего наставника. Доктор стоял неподвижно, его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. На нём было то самое разочарование, глубокое и почти осязаемое, которое старит человека за секунды. Морщины на лбу стали резче, уголки губ опустились. Но ни капли удивления. Ни тени шока. Он знал, что их совместное детище, в которую они вложили месяцы работы, превратится в орудие контроля. Он понимал, что Озборн исказит их замысел, вывернет наизнанку, начинит смертоносными модулями. Знал — и молчал. «Питер!» Послышался знакомый звонкий голос, который в одно мгновенье вывел Паркера из транса. Шпильки цокали по плитке, напряжённое отбивая ритм. —Питер, только посмотри на это, — Мэри-Джейн резко показала экран своего телефона, где был открыт Твиттер. На фоне тёмного интерфейса красовалась знакомая маска на до жути знакомом фоне. И под заголовком, набранным заглавными буквами, кричала подпись: «ГОСТЬ НА БАЛУ ОЗБОРНА! ЦАРЬ ВО ДВОРЦА, СУЧКИ<3» На маленьком экране камера с высоты показывала зал, тот самый, где они сейчас стояли, но под другим углом — с балкона или карниза. — Он здесь, — прошипела девушка, её пальцы впились Питеру в рукав. Кажется, дядя Бэн говорил про большую ответственность, а не двойную. Но в этом круговороте проблем, которые в будущем доставят головной боли, не было времени на самобичевание, тем более пялиться в экран телефона. Этот официальный костюм, казалось, сжимался с каждой секундой. Ткань душила, галстук приобрёл образ петли. Питер был готов содрать с себя всё прямо в зале, посреди толпы, наплевав на приличия. Но остатки самосохранения и миллион глаз вокруг заставили его стиснуть зубы и рвануть к туалетной кабинке. Всё вокруг превратилось в белый, жужжащий шум. Голоса слились в неразборчивый гул, а лица в размытые пятна. Он двигался на автопилоте, не видя препятствий, не слыша вопросов Мэри-Джейн. Адреналин, паучье чутьё, вина, страх — всё смешалось в ядерный коктейль, требующий немедленного выхода. И только оказавшись в тесной кабинке, за закрытой дверью, он выдохнул. Руки тряслись, расстегивая пуговицы. Снять пиджак. Скинуть рубашку. Красно-синее трико, его вторая кожа, его настоящая сущность проявилась словно новая кожа змеи после линьки. Он вдохнул полной грудью, чувствуя, как к нему возвращается ясность. А затем его взгляд упал на вентиляционную решётку. И через секунду Паук уже полз по узкому, пыльному лабиринту вентиляционной шахты, оставляя позади сияющий зал и аплодисменты. Холодный металл под пальцами, запах пыли и тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием, перебивали его скомканные мысли. От Дэдпула можно было ожидать что угодно: каждый раз, когда Питер думал, что находится на шаг впереди, Дэд сделал уже десять. Это было как математическое уравнение, которое отказывалось решаться. Ты подставляешь все известные переменные, а ответ всё равно выходит за все допустимые пределы. В формуле Дэдпула всегда был спрятан икс, который невозможно вычислить. Впереди показалась решётка, за которой пробивался свет. Питер замер, прислушиваясь. Гул зала, приглушённый, но узнаваемый, доносился снизу. Он осторожно выглянул — сцена была прямо под ним, метрах в десяти. Озборн всё ещё говорил, его голос лился мёдом, а зал послушно кивал. Но Питер искал другое. И он нашёл. На противоположной стороне зала, на балконе второго яруса, болталась нога в красном сапоге. Её владелец сидел на перилах, как на насесте, и методично начищал свой второй ствол, кажется, это был револьвер. Время от времени он поднимал голову и что-то говорил в телефон, зажатый в другой руке. Того ступора, что сковал его при первой встрече с окровавленной катаной и обезглавленным трупом, больше не было. Он испарился в череде бессонных ночей, бесконечных твитов, дурацких мемов и этого въедливого, как ржавчина, голоса в голове. Эта глумливо-раздвинутая маска, эти вечно смеющиеся прорези настолько осточертели Питеру, что он готов был на всё, лишь бы никогда больше не видеть её. Ни в Твиттере. Ни на улице. Ни на балконе Осборн-плазы, где он сейчас нагло болтался, пока внизу решалась судьба города. Питер рванул вперёд, его тело двигалось быстрее мысли. Решётка вентиляции слетела, издав скрежет, растворившейся в шуме толпы. Он вылетел из тени, как разъярённый шершень, и приземлился на балкон ровно в тот момент, когда Дэдпул, заметив движение, поднял голову. — Теперь «маленькие сисюльки» должны мне штуку баксов, — первое, что вырвалось из уст Дэдпула, когда он осознал, кто перед ним. Человек-паук замер. Его кулаки сжались сами собой. Даже сквозь маску было видно, как на скулах заходили желваки. — Что ты сказал? — Ставки, Паучок! — Дэдпул театрально развёл руками, всё ещё сидя на перилах. — Я поставил на то, что ты всё таки появишься на такой весёлой вечеринке для «хештэг только крутых девчонок» и фанатов «Могучих рейнджеров». Питер шагнул вперёд, сокращая расстояние. — Выключи камеру. — Не могу, — беззаботно пожал плечами Дэдпул. — Контракт. Рекламная интеграция. Плюс фанатам так понравилась речь Озборна. Видел, как он тебя поливал? «Самодеятельность», «не приносит успехов»... Я прям проникся, кажется кто-то уже не в лучшей форме? А видел эти махины? Нужно быть гением чтоб такое придумать, в моё время так…. Человек-Паук устал слушать этот бред. Вся неделя напряжения, вся злость, весь страх за Мэри-Джейн, за Отто, за город сконцентрировались в его правом кулаке. Он замахнулся, вкладывая в удар всю силу, на которую только был способен, готовый стереть эту вечно ухмыляющуюся маску с лица наёмника раз и навсегда. Резко паучье чутьё, которое молчало всю эту проклятую неделю при виде Дэдпула, взорвалось. Это была сирена, врубившаяся на полную мощность прямо в черепной коробке. Громкий, пронзительный звон, от которого заложило уши, а перед глазами на секунду вспыхнули белые пятна. В тот момент, когда его кулак уже рассекал воздух, в тело ударила ослепляющая, ледяная волна боли. Что-то взорвалось прямо под рёбрами, вышибая дыхание, ломая концентрацию. Паук согнулся пополам, инстинктивно закрывая корпус, его мир сузился до одной пульсирующей точки в боку, где, казалось, поселилось раскалённое копьё. Питер не успел осознать, что уже оказался внизу, прямо в толпе, где ошеломлённые гости окружили его, в ужасе разглядывая городского героя. Он не видел, что произошло, и как рассеивался дым. Но он услышал металлический лязг. Четыре механических шага. С трудом подняв голову к балкону, перилла пустовали, а рядом с ними стояло то, что было сырым прототипом, опасным как для пилота, так и для всего города. — Не думал, что презентация прототипа пройдёт так быстро, — раздался голос, от которого у Питера похолодела кровь. Норман Озборн стоял у микрофона, поправляя идеально сидящий пиджак, словно падение героя с балкона было частью светской программы. Его голос лился так же уверенно и складно, будто ничего не произошло. — Но раз уж на то пошло, и сам Человек-Паук решил прийти на наше скромное торжество... Он сделал паузу, обводя взглядом замерший зал. На его губах заиграла тонкая, ледяная улыбка. — ...то позвольте представить вам результат. Автономный боевой модуль «Арахнид-1». Полностью независимая система безопасности, способная патрулировать улицы, нейтрализовать угрозы и защищать граждан без усталости, без эмоций, без... моральных терзаний. Толпа ахнула. Кто-то зааплодировал, неуверенно, но аплодисменты быстро набирали силу. Люди смотрели на механического монстра на балконе, на Человека-Паука внизу, и не понимали, чему именно они рукоплещут. Но Озборн знал, что покупает их страх и продаёт им же безопасность. И цена этой сделки только что рухнула с балкона прямо к их ногам. Паркер уже не осознавал, где он. Мутная пелена затягивала глаза, превращая сияющие люстры в размытые пятна света. Боль в боку утихала, сознание постепенно отступало, погружая в глубокий сон. И вот, кажется, что на этом и закончится карьера паучка. Рассекречивание личности было самой страшной мыслью, которую он гнал от себя годами, теперь маячила на горизонте, как цунами. Если кто-то снимет маску, а Озборн наверняка уже отдал приказ, последствия будут глобальными. Жизнь и спокойствие близких ему людей, всё рухнет в одночасье. Их начнут преследовать, угрожать, делать всё возможное, чтобы добраться до него. Однако, перед тем как окончательно потерять сознание, Паучок почувствовал резкий, удушающий запах. Что-то химическое и едкое, от чего глаза защипало невыносимо, а из уголков век потекли слёзы. Толпа вокруг закашляла, послышались крики, звон разбитого стекла и топот ног. Кто-то кричал про газ… Последнее, что он осознал, прежде чем окончательно провалиться в темноту, чьи-то сильные, но нечеловечески аккуратные руки подхватили его под плечи. Где-то рядом, почти у самого уха, раздался знакомый, до омерзения бодрый голос: — Ну вот, паучок, допрыгался. Устраиваешь тут представление без меня, истекаешь кровью на глазах у всего высшего света... Его тело безвольно поволокли по холодному кафелю. Где-то сзади слышались металлический лязг прототипа и голос Озборна, требующий восстановить порядок, которые становились всё тише и тише. *** В силу «технических неполадок» и «непредвиденных обстоятельств», как выражались репортёры, слетевшиеся на запах сенсаций быстрее, чем мухи на падаль, людей пришлось срочно эвакуировать из Озборн-плазы. На самом деле никто ничего не объяснял. Просто завыли сирены, замигали аварийные огни, и толпа, ещё минуту назад рукоплескавшая мэру, теперь в панике ломилась к выходам, сминая вечерние платья и роняя дорогие клатчи. Нормана Озборна охрана увела через запасной выход ещё до того, как первые крики достигли его ушей. Он двигался быстро, сосредоточенно, не оборачиваясь, идеальная картина лидера, покидающего тонущий корабль с высоко поднятой головой. Его лицо не выражало ни страха, ни злости. Только лёгкое раздражение, как у человека, чей безупречный вечер испортили непредвиденные обстоятельства. Оказавшись в своём безупречном пентхаусе, царстве стекла, бетона и минималистичной роскоши, Норман Озборн коротким, ледяным жестом дал указание оставить его одного. Охрана, привыкшая к таким приступам, бесшумно растворилась за дверью, оставив его наедине с тишиной и собственным бешенством. Высокие стены кабинета, которые обычно внушали посетителям трепет и благоговение, теперь давили на него. Стеклянные панели, за которыми раскинулся ночной Нью-Йорк, отражали его собственную фигуру, идеальный силуэт, безупречный костюм, ни единой морщины. Но внутри всё кипело. Злость поднималась из глубины, заставляя всё тело ныть от напряжения. Он медленно прошёлся к бару, налил себе виски, дорогого, выдержанного, достойного человека его положения. Но рука чуть дрогнула, когда он подносил бокал к губам. Капля упала на безупречный стол, и Озборн уставился на неё, будто это была кровь. Он поставил бокал, не сделав глотка. Подошёл к окну, глядя на огни города, который считал своей собственностью. Мысли метались, как загнанные звери. — Мы упустили его, — произнёс голос, его голос из той тёмной, глубокой части сознания, которую он привык игнорировать и подавлять,. — Если бы ты меньше трепался, мы бы давно его схватили. Его отражение в окне смотрело на него, такое же, но с другой улыбкой. Жесткой, хищной, нетерпеливой. — Заткнись, — прошептал Озборн, но голос звучал неуверенно. — Не сейчас. — А когда? — голос внутри становился громче, настойчивее. — Когда твоя идеальная презентация превратится в фарс? Когда прототип, который должен был стать твоим триумфом, начнёт охотиться на собственных создателей? Или, когда этот паучок в трико, которого ты мог прикончить одним приказом, окажется на твоём месте? Норман резко развернулся, швырнул бокал в стену. Виски разлетелся золотистыми брызгами, стекло звякнуло о паркет. Он тяжело дышал, глядя на своё отражение в тёмном экране монитора. Отражение улыбалось. — Мы ещё не проиграли, — процедил он, пытаясь взять себя в руки. — Прототип активирован. Он найдёт их. Уничтожит. А мы... мы сделаем вид, что диверсия — дело рук террористов. И выйдем из этого ещё сильнее. — Мы? — голос внутри рассмеялся, тихо, едко. — Ты всё ещё говоришь «мы», будто мы разные. Очнись, Норман. Мы — одно. И твои оправдания меня утомляют. Норман закрыл глаза, делая глубокий вдох. Когда он открыл их снова, его лицо было спокойным, почти безмятежным. Только глаза, в них горел холодный, нечеловеческий огонь. Он подошёл к столу, включил селектор: — Соедините меня с отделом разработки. И пришлите охрану — двойную. Сегодня у нас будет долгая ночь. P.S: прошу прощения, что пропала на такое долгое время, было очень много дел, из-за которых написание новых глав пришлось отложить:((