Черные ласточки

С громким стуком Гермиона ставит чашку с остывшим кофе на рабочий стол и недовольно морщится, когда на одном из документов расплывается большое кофейное пятно, моментально впитываясь в тонкую пергаментную бумагу и разъедая чернила. Она тяжело вздыхает, проводит рукой по лицу и щелчком палочки отправляет испорченный отчет в мусорную корзину — придется завтра переделывать. Эта мысль добавляет еще одну каплю усталости к тем, что уже накопились за день. Девушка потягивается, разминая затекшую шею, и выглядывает в окно своего небольшого кабинета, расположенного на четвертом этаже министерского здания, откуда открывается вид на серые, однообразные крыши Лондона, подсвеченные тусклым оранжевым светом уличных фонарей. На улице темно, и редкие прохожие спешат по своим делам, кутаясь в воротники пальто и пряча лица от холодного осеннего ветра, который гонит по мостовой ворохи пожухлых листьев. Гермиона бросает короткий взгляд на настенные часы — массивную латунную вещицу, которую она притащила из какой-то заброшенной усадьбы несколько лет назад и так и не нашла времени заменить на что-то более эстетичное. Так и есть, уже почти девять вечера. Она снова засиделась в министерстве — слишком поздно даже для главы отдела магических артефактов, чья работа никогда не укладывается в стандартные девять часов, но все же имеет определенные границы, которые Гермиона упорно игнорирует уже который год подряд. Пора домой. Девушка едва успевает потянуться к сумке — старому кожаному портфелю, который помнит еще ее стажировку в Отделе тайн, — как дверь кабинета с грохотом распахивается, ударяясь о стену с такой силой, что с книжной полки слетает пара томов, и в помещение влетает сумасшедший разноцветный вихрь, больше похожий на помесь урагана и циркового представления. Вихрь сносит на своем пути стопку отчетов с соседнего стола, роняет вазу с цветами, которую Гермиона получила в подарок от коллег, и, издав победный возглас, приземляется на стул напротив Грейнджер, закидывая ноги на подлокотник с видом человека, который только что выиграл сражение. — Так и знала, что найду тебя здесь, моя трудоголичная сестренка! — голос Нимфадоры звучит на три октавы выше обычного, а волосы ее переливаются всеми оттенками розового, от нежного пастельного до яркого, почти кислотного фуксии, что обычно означает прилив хорошего настроения. — Привет, Тонкс, — улыбается Грейнджер, взмахом палочки исправляя нанесенные Нимфадорой разрушения, — как прошло ваше с Римусом путешествие? Я слышала, вы собирались в какую-то глушь в Шотландии, где даже совы боятся появляться после захода солнца. — Просто прекрасно, — хохочет ведьма, бесцеремонно закидывая ноги на стол Гермионы, и ее тяжелые ботинки оставляют на бумагах грязные следы, — наконец познакомилась с друзьями Люпина. Почесали друг другу животики, понюхались под хвостами — ну, ты знаешь этих оборотней. У них своя атмосфера, очень душевная, хотя и пахнет от них, честно говоря, как от стаи нестираных собак после недельного забега по болотам. — Надеюсь, ты не подцепила бешенство или блох, — усмехается Гермиона, отодвигая бумаги подальше от грязных ботинок подруги. — Или что-нибудь похуже. — Надейся, сестренка! — Тонкс показывает ей язык, и цвет ее волос мгновенно меняется на ярко-зеленый. — Если через пару недель я начну выть на луну, ты будешь первой, кому я расскажу. Но вообще, если серьезно, было очень даже мило. Финниан, их вожак, такой забавный старикан, все пытался научить меня различать запахи — представляешь, у них по запаху можно определить, кто с кем спал, кто кого обидел и кто что ел на завтрак. Я, конечно, ничего не уловила, кроме того, что один из них явно перебрал с огненным виски, но Римус был счастлив, и это главное. Гермиона улыбается, представляя эту картину, и на секунду ей становится тепло на душе от того, что у Люпина наконец-то есть свое место, где его принимают без оглядки на его «особенность». После всех лет одиночества, после всех проклятий и взглядов исподлобья он заслужил этот покой, и Нимфадора, которая согласилась делить с ним эту жизнь, вызывает у Гермионы искреннее восхищение. Не каждый решится связать себя с оборотнем, зная, что ждет впереди, но Тонкс всегда была не из тех, кто боится трудностей. — Так почему ты еще здесь? — Тонкс вдруг становится серьезнее, хотя и не до конца — уголки ее губ все еще подрагивают в полуулыбке. — Разве ты не должна проводить вечера в постели той горячей штучки… как ее там… Луры? Лауры? Или Лолы? Та, с ужасными кудряшками и вечной улыбкой, от которой у меня зубы сводит. — Лоры, — поправляет Гермиона, чувствуя, как привычная усталость смешивается с легкой горечью. — И нет, не должна. Мы расстались пару недель назад. Она уехала обратно в Штаты, сказала, что не может больше жить в Лондоне, что климат у нее вызывает депрессию, а моя работа — хроническую мигрень. Так что теперь она, наверное, где-то в Калифорнии, загорает на пляже и строит глазки местным серферам. — О, как жаль, — Тонкс кривляется, театрально заламывая руки и придавая своему лицу выражение восторженного отчаяния. — Я буду скучать по ее отвратительному американскому акценту и тому, как она растягивает гласные, словно жвачку. «Ге-е-ермио-о-на, ты такая у-у-умная», — передразнивает она, и получается настолько похоже, что Гермиона невольно усмехается. — Не будешь, — Грейнджер хмыкает, сталкивая ботинки Нимфадоры со стола одним ловким движением, и продолжает собирать бумаги и книги в стопку, раскладывая их по папкам с заклинаниями-застежками. Если поторопиться, она еще успеет зайти в свою любимую маггловскую кофейню на углу, ту самую, где делают пончики с соленой карамелью, и прихватить один — или два, если честно — к ужину. Уютный вечер с книгой и чашкой горячего чая — именно то, что нужно после тяжелого рабочего дня, полного отчетов, инспекций и бесконечных совещаний, на которых чиновники спорят о вещах, в которых не смыслят ровным счетом ничего. Тонкс мнется, и это сразу бросается в глаза — обычно она врывается, грохочет, смеется, а потом так же внезапно исчезает, не успев даже допить чай. Но сейчас она сидит, вертит в руках рамку с фотографией, на которой Гермиона обнимает Гарри и Рона на какой-то рождественской вечеринке несколько лет назад, и явно подбирает слова. Это продолжается слишком долго, и Гермиона уже открывает рот, чтобы спросить, в чем дело, как Нимфадора наконец решается и бросает, стараясь говорить небрежно, но голос все равно выдает ее: — Энди сказала, что ты снова была в Австралии. Как… Как они? Рука Гермионы с книгой застывает на полпути к сумке, и на секунду в кабинете становится так тихо, что слышно, как тикают старые латунные часы на стене, отсчитывая секунды, которые превращаются в годы, а годы — в ту самую тяжесть, что лежит на плечах. Она вздыхает — долго, глубоко, как ныряльщик перед прыжком в ледяную воду, потому что знает, что этот разговор будет болезненным, как и все предыдущие разговоры на эту тему. После войны прошло уже восемь лет — целая вечность для одних и одно мгновение для других. Многим почти удалось вернуться к привычной жизни. Увы, Грейнджер не была в их числе. Ей пришлось стереть себя из памяти родителей, изменить их имена и переместить их в Австралию, чтобы до них не добрались пожиратели смерти, и это решение, правильное и единственно возможное в тот момент, теперь казалось ей тюремной решеткой, которую она сама же на себя и навесила. Гермиона до сих пор не знала, что именно пошло не так — возможно, заклинание было слишком сильным, возможно, прошло слишком много времени, а может быть, ее родители подсознательно не захотели вспоминать ту боль, которую она им причинила, — но факт оставался фактом: воспоминания не удалось восстановить даже лучшим целителям из Святого Мунго, даже тем, кто специализируется на ментальной магии и работает с самыми сложными случаями. Она провела долгие годы, хватаясь за любую соломинку: поднималась по карьерной лестнице в министерстве, надеясь получить доступ к закрытым архивам, заводила связи и хорошие знакомства по всему магическому миру, встречалась с лучшими магами со всего света, от Египта до Японии, и почти все свободное время проводила в библиотеках и архивах, перелопачивая тонны пергаментов в поисках хоть какого-то упоминания о способе восстановить стертые воспоминания. Но все было бесполезно. Это была цена победы, которую пришлось заплатить Гермионе Грейнджер, и иногда, в самые темные ночи, она задавалась вопросом, не слишком ли высока эта цена. Гермиона опускает книгу в сумку и отвечает, стараясь не смотреть на Тонкс: — Все так же, Нимф. Я для них просто знакомая, которая изредка приезжает в гости. Они вежливы, они рады меня видеть, но... В общем, они счастливы, — девушка делает паузу, подбирая слова, — у них есть свой маленький магазинчик, друзья, соседи, они ходят на йогу по воскресеньям и пьют кофе по утрам. Они живут хорошей жизнью. Только я в этой жизни — чужой человек. В воздухе зависает неприятная, тягучая тишина. Гермиона слышит, как скрипит под ногой Тонкс половица, и где-то далеко в министерстве хлопает дверь, а по трубам течет вода — все эти звуки кажутся неестественно громкими в наступившей тишине. — Мама беспокоится о тебе, — наконец нарушает молчание Тонкс, и ее голос звучит тише обычного, без привычного вызова и напора. Она крутит в руках рамку с фотографией, ставит ее на место, берет снова — явно не зная, куда деть руки. — Тебе стоит навестить их с отцом. Они скучают. Гермиона бросает сумку на стул — тяжелую, набитую отчетами и книгами, которые она таскает с собой в надежде почитать их в перерывах между встречами, но никогда не находит на это времени. Она чувствует острый укол вины, такой сильный, что на секунду перехватывает дыхание. После войны Гарри остался с Сириусом на Гриммо 12, а Рон вернулся в Нору к своей семье. Несмотря на то, что оба звали ее отправиться с ними, она просто не смогла. Рон все еще испытывал к ней ту самую нелепую школьную влюбленность, которая давно переросла в неловкую дружбу, но иногда проскальзывала в его взглядах, и это было нечестно по отношению к нему. А к Гарри и Сириусу достаточно быстро переехала Джинни, и Гермиона не хотела быть лишней в их маленьком семейном счастье — она слишком хорошо знала, каково это, когда тебя терпят из вежливости. К тому же ей не очень нравился этот особняк — пыльный, старый, с вечно ворчащим Кикимером, который по-прежнему иногда называл ее грязнокровкой, когда думал, что никто не слышит, а потом делал вид, что ничего не было. Возвращаться в свой опустевший дом тоже было невыносимо. В родительском доме каждая вещь напоминала о них, на холодильнике все еще висели их маггловские магниты, а в гостиной стояло кресло, в котором отец любил читать газеты по субботам. Поэтому ее приютили Тонксы — или, скорее, она сама пришла к ним, потому что больше идти было некуда. Гермиона навсегда запомнила тот день, когда стояла перед деревянной дверью их уютного дома, сжимая в руках клетку с Живоглотом, который нервно мяукал, чувствуя ее состояние, и один-единственный чемодан, куда едва поместились самые необходимые вещи. В тот день Андромеда открыла дверь, посмотрела на нее, ничего не спросила — просто обняла и втянула внутрь, а Тед уже ставил чайник и доставал печенье. За пять лет они почти заменили ей родителей, а Нимфадора — та самая сумасшедшая, вечно взлохмаченная, с волосами всех цветов радуги — стала сестрой, которой у Гермионы никогда не было. — Я помню, Нимф, — Гермиона проводит рукой по волосам, убирая непослушные кудри с лица, и старается скрыть смущение, которое разливается по щекам теплой волной. — Очень много работы, ты же знаешь, конец квартала, отчеты, проверки… Но я обещаю, что обязательно зайду. На этих выходных, если получится. Или на следующих. Точно зайду. — Как насчет прямо сейчас? — Тонкс подается вперед, и в ее глазах загорается тот самый азартный огонек, который обычно означает, что она не отстанет, пока не добьется своего. Ее волосы начинают медленно менять цвет с зеленого на золотистый — верный признак того, что она довольна развитием событий. — Прямо сейчас? — переспрашивает Гермиона, бросая взгляд на часы. — Нимф, уже почти десять. Я в министерстве с восьми утра, я выгляжу как… как… — Как горячий беспорядок, но это тебе даже идет, — перебивает Тонкс, вскакивая со стула. — Мама испекла твой любимый апельсиновый пирог. Представляешь? Целый день возилась, говорила, что хочет тебя порадовать. А папа очень надеется сыграть с тобой партию в шахматы — он уже неделю тренируется, придумывает новые стратегии, представляешь, каково ему там одному? — Тонкс знает, на какие рычаги нажимать, и она нажимает на них безжалостно, как заправский пианист, играющий сложную сонату. — Пожаааалуйста, Герм, всего один вечер. Ты можешь себе позволить один вечер, в конце концов, ты не железная. Гермиона смотрит на подругу, на ее умоляющее лицо и волосы, которые уже стали нежно-розовыми, почти детскими, и чувствует, как сопротивление тает, словно снег под весенним солнцем. Она устала. Она так устала, что это даже не физическая усталость — это какая-то глубинная, экзистенциальная, когда не хочется даже дышать. И предложение провести вечер в семейном тепле, с апельсиновым пирогом и шахматами, звучит как райская музыка. — Хорошо, — сдается она, и уголки губ сами собой поднимаются в улыбке. — Дай мне собраться. И, Тонкс? — М? — Спасибо, что пришла. — Всегда пожалуйста, сестренка, — Нимфадора хлопает ее по плечу с такой силой, что Гермиона едва не падает, и ее волосы вспыхивают ярко-оранжевым, как пламя. — Кто ж тебя еще вытащит из этой дыры?

***

Через пару минут они уже стоят на пороге дома Тонксов — того самого, куда Гермиона пришла когда-то разбитой и потерянной и где обрела второй дом. С присущей ей грацией лесного тролля, которому дали в руки виолончель и попросили сыграть Бетховена, Нимфадора дергает дверную ручку и вваливается в коридор, таща Гермиону за собой, словно та может в любой момент передумать и сбежать обратно в министерство. За эти годы многое изменилось: Тед поседел еще сильнее, Андромеда сменила прическу, а на стенах появились новые фотографии — снимки с каникул, с дней рождений, с тех самых маленьких радостей, из которых и состоит жизнь. Но дом по-прежнему остается одним из самых уютных мест на земле, и Гермиона каждый раз удивляется, как это возможно — сохранить тепло и покой в мире, который то и дело норовит рухнуть в тартарары. Она зажмуривается на секунду, когда переступает порог, и вдыхает знакомый аромат, от которого на глаза наворачиваются слезы — апельсиновый пирог, лаванда из саше в шкафу, старый кофе и еще что-то неуловимое, возможно, сам дух дома, который помнит ее шаги, ее голос, ее слезы. В груди разливается тепло, такое сильное, что на секунду становится трудно дышать. — Мы дома, — кричит Тонкс, делая шаг в гостиную и бросая мантию на пол, — Мам, пап, я привела Гермиону! — Дорогая, я так рада, что вы здесь, — Андромеда появляется из кухни, вытирая руки о фартук, и на ее лице расцветает такая тепла и искренняя улыбка, что у Гермионы перехватывает горло. Энди подходит к ней, обнимает — крепко, по-матерински, — и Гермиона на секунду зарывается лицом в ее плечо, вдыхая запах духов, который помнит еще с первой их встречи. Чуть позже к ним присоединяется Тед — он выходит из гостиной, потирая руки, и его глаза сияют предвкушением хорошего вечера. Обнимая опекунов, девушка расслабляется — все мышцы, которые были зажаты в тугой узел с самого утра, постепенно отпускают, и из груди уходит то бессознательное напряжение, с которым она живет уже столько лет, что почти перестала его замечать. Она чувствует себя дома. По-настоящему. Там, где не нужно притворяться, не нужно улыбаться, когда хочется плакать, и не нужно говорить, что все в порядке, когда внутри все разваливается на части. Они проходят в гостиную, и девушка опускается на старый диван, который помнит ее еще той юной девочкой с огромным чемоданом и котом. Андромеда приносит чай — ромашковый, с медом, потому что она помнит, что у Гермионы болит горло от постоянного сидения в холодных министерских кабинетах, — и огромный апельсиновый пирог, от которого идет такой аромат, что слюнки текут даже у Теда, который пробовал его уже раз пять за день. Нимфадора плюхается рядом, отодвигая Гермиону локтем, и тут же начинает рассказывать о своем путешествии — перескакивая с одного на другое, жестикулируя так активно, что едва не опрокидывает чашку. — И вот этот старый оборотень, представляешь, встает посреди ночи и начинает выть! — Тонкс закатывает глаза, откусывая огромный кусок пирога. — Я чуть со страху не обделалась и не трансфигурировала его в кактус! А Римус спит и ухом не ведет, привыкший, видите ли. Говорит, что у них это как у нас храп — просто особенность организма. — Дора, не говори с полным ртом, — устало вздыхает Андромеда, но в ее голосе слышится столько тепла, сколько бывает только у матерей, которые уже давно смирились с тем, что их дети никогда не будут есть как люди. — А ты, Гермиона, — Тед подается вперед, потирая руки, и в его глазах загорается тот самый азартный огонек, который Гермиона знает очень хорошо, — как насчет партии? Я тут новую тактику придумал, очень надеюсь, что она сработает против твоей любимой защиты. — Тед, ты снова будешь играть в свои дурацкие шахматы? — вздыхает Энди, но улыбается при этом. — Вы хотя бы поужинали нормально? Гермиона, ты ела сегодня? Не считая того кофе, который, я уверена, ты пила литрами. Гермиона виновато отводит взгляд, и Андромеда тут же вскакивает, чтобы отрезать еще один кусок пирога и подлить чай. И Гермиона болтает о работе — о том, как новый отдел пытается переложить на нее отчетность за прошлый квартал, о том, как один из артефактов чуть не взорвал лабораторию, о том, как она поругалась с начальником финансового отдела, который не хочет выделять бюджет на исследования. Она ест вкуснейший апельсиновый пирог, от которого пальцы становятся липкими, и пьет ромашковый чай с медом, и слушает рассказ Нимф о путешествии с Люпином, прерываемый колкими комментариями Энди, которая находит историю о том, как оборотни нюхают друг друга под хвостами, абсолютно не смешной, а скорее возмутительной. Девушка смеется — искренне, от души, так, что начинает болеть живот, и чувствует, как из нее выходит все то напряжение, которое копилось неделями. Она играет партию в шахматы с Тедом, и почти не расстраивается, когда проигрывает — на этот раз его новая тактика действительно сработала, и он загнал ее короля в угол так ловко, что сама Гермиона не могла не восхититься. Тед сияет — ему нечасто удается победить Грейнджер в этой игре, обычно она щелкает его фигуры как орешки, и поэтому каждая его победа — маленький праздник. Нимфадора, наблюдавшая за игрой с дивана, показывает непристойными жестами свое отношение к проигрышу Гермионы — что-то про то, как надо было ходить и куда именно, — и зарабатывает подзатыльник от Энди, которая проходит мимо с подносом пустых чашек. Наступает время отправляться ко сну — часы показывают уже далеко за полночь, и даже Тонкс начинает клевать носом, роняя голову на плечо Гермионе каждые несколько минут. Девушки поднимаются в свою спальню на втором этаже, ту самую, где они спали бок о бок столько ночей, что Гермиона могла бы найти дорогу туда с закрытыми глазами. Гермиона заходит первой, вдыхая уже знакомый запах корицы и апельсина — Андромеда, видимо, поставила аромалампу, зная, что они приедут. Их комната совсем не изменилась, словно время застыло здесь пять лет назад: большое окно с уютными клетчатыми шторами, которые Энди сшила своими руками, две кровати в разных углах — на одной смятое одеяло Нимфадоры, на другой аккуратно застеленный плед, который ждал Гермиону. Комод, на котором все еще лежит груда учебников — напоминание о прошлой жизни и учебе в Хогвартсе, которую уже никто не вернет. Огромный платяной шкаф, полный вещей на любой случай, от вечерних платьев до теплых носков. Девушка проводит пальцем по плакату с Холихедскими Гарпиями — подарку от Джинни Уизли, теперь уже Джинни Поттер, который висит на стене уже столько лет, что края начали загибаться. — Гермиона, Живоглот опять наблевал на мою кровать! — возмущенно кричит Тонкс, откидывая покрывало. — Ему просто не нравится, что от тебя пахнет псиной, — спокойно отвечает Гермиона, пригибаясь, чтобы уклониться от летящей в нее подушки, которая с глухим стуком приземляется на пол. Она оставила кота с Энди и Тедом, потому что большую часть времени проводила на работе и в бесконечных исследованиях, а Живоглот — существо гордое и независимое, он требует внимания, ласки и регулярного кормления, а не пустой квартиры, где его никто не ждет. Ему нужна была компания, и сейчас пушистый зверь живет свою лучшую жизнь в этой семье. Энди и Тед буквально боготворят маленькое создание — Тед разговаривает с ним как с человеком, а Энди купила ему специальную лежанку, которую Живоглот, разумеется, проигнорировал и спит на диване. — Дора, не обижай Глотика, — в дверях спальни появляется улыбающаяся Андромеда, держа в руках что-то, завернутое в темную ткань. — Он просто выражает свое мнение, у него есть на это право. К тому же ты сама виновата — нечего было оставлять свои носки на полу, он подумал, что это коврик. — Это были чистые носки! — возмущается Тонкс, но уже без прежнего запала, потому что спорить с матерью на тему кота — дело бесполезное. — Гермиона, у меня для тебя подарок, — Энди переводит взгляд на девушку, и в ее глазах мелькает что-то — то ли смущение, то ли легкая грусть. Она сжимает в руке небольшую книгу в темной кожаной обложке, такую старую, что кожа на корешке потрескалась и местами осыпалась. Гермиона с интересом подходит ближе и читает название, вытесненное золотыми буквами, которые уже выцвели от времени: «Фамильные артефакты дома Блэк». У нее внутри что-то екает — смесь любопытства и легкого беспокойства. Энди не очень любит разговоры о прошлом, и, в особенности, о своем чистокровном семействе, о сестрах, о матери, о том гнетущем наследии, от которого она так старательно открещивалась всю свою жизнь. И тот факт, что она достала эту книгу, говорит о многом. — Это из старой библиотеки Блэков, — говорит Андромеда, протягивая книгу. Ее голос звучит ровно, но Гермиона замечает, как дрожат кончики ее пальцев. — Мы с Тедом перебирали вещи на чердаке — знаешь, сколько там всего накопилось за годы? Старые письма, фотографии, какая-то одежда, книги. И я вспомнила, что ты работаешь с артефактами. Подумала, тебе это может пригодиться. Вдруг там что-то полезное? Я уже почти все забыла, честно говоря, и не уверена, что хочу вспоминать. Гермиона осторожно берет книгу, чувствуя под пальцами прохладную, шершавую кожу переплета. Она открывает ее, и в нос ударяет запах старой кожи и пыли — тот самый запах, который она так любит в библиотеках и так боится, когда речь идет о темной магии. Изящные буквы на желтых страницах, аккуратный каллиграфический почерк, который мог принадлежать кому угодно из Блэков. Эскизы артефактов — кубки, медальоны, кольца, какие-то странные приспособления, назначение которых она не может определить с первого взгляда. Описания заклинаний, иногда короткие, иногда на несколько страниц. Чьи-то карандашные отметки на полях — почерк другой, более небрежный, может быть, Сириуса или кого-то из его поколения. Книга кажется безумно старой — возможно, ей несколько сотен лет, и она видела столько поколений Блэков, сколько сама Гермиона не видела и за десять жизней. — Это невероятно… — шепчет она, перелистывая страницы с благоговением, с каким обычно перелистывают священные тексты. — Энди, спасибо. Это может быть… бесценно. Ты даже не представляешь, сколько там может быть информации, которую нигде больше не найти. Архивы министерства неполные, многие записи были уничтожены во время войны, а тут… Это же настоящая сокровищница. Тонкс, которой надоело стоять в стороне, плюхается на кровать рядом с Гермионой и бесцеремонно выхватывает подарок из ее рук, чтобы получше рассмотреть. Она листает страницы с той же грацией, с какой обычно обращается с докладными записками — то есть, никакой. — Я думала, ты давно избавилась от всей этой фамильной чуши, мам, — тянет Нимфадора, брезгливо кривя губы и листая книгу. — Тем более, почти все артефакты уже уничтожены. Сириус рассказывал, как они с Гарри выкидывали половину этого добра на помойку. Хотя совсем не удивлюсь, если мои драгоценные тетушки успели припрятать что-то у себя. Нарцисса всегда была запасливой, а Беллатрикс… ну, Беллатрикс всегда была ненормальной. При упоминании Нарциссы и Беллатрикс лицо Андромеды заметно темнеет. В ее глазах мелькает что-то — боль, гнев, сожаление, все вместе, смешанное в такой коктейль, что Гермионе становится не по себе. Она ощутимо толкает Тонкс локтем в бок, так, что та ойкает и роняет книгу. — Прости, мам, — неловко извиняется Нимфадора, и в ее голосе слышится искреннее сожаление. Ее волосы становятся пепельно-серыми, что всегда случается, когда она чувствует вину. — Закрыли тему. Я не хотела… ну, в общем, извини. — Все в порядке, Дора, — вздыхает Энди, и ее голос звучит устало, но без горечи. Она направляется к двери, но на пороге задерживается на секунду, оборачивается и смотрит на девушек — на свою дочь и на ту, что стала ей почти дочерью. — Спокойной ночи, девочки. Не болтайте слишком долго. — Спокойной ночи, мам. — Спокойной ночи, Энди. Дверь закрывается, и в комнате наступает тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов где-то внизу и редкими звуками машин за окном. Гермиона выталкивает Нимфадору из своей кровати — та не сопротивляется, только ворчит для приличия, — переодевается в пижаму, которую Андромеда предусмотрительно оставила на подушке, и забирается под одеяло. Ткань пахнет лавандой, и это успокаивает, расслабляет, заставляет веки тяжелеть. Поворчав еще немного на тему того, как несправедливо устроен мир, где котам можно безнаказанно блевать на чужие кровати, Тонкс укладывается на соседней койке, натягивает одеяло до самого носа и через несколько минут Гермиона уже слышит ее тихое, ровное посапывание. В отличие от Грейнджер, у мракоборца никогда не бывает проблем со сном — ее мозг устроен так, что он просто отключается, когда приходит время, не спрашивая разрешения и не прокручивая в голове бесконечные тревожные мысли. Гермиона же, наоборот, чувствует, как сон уходит, сменяясь привычным, въевшимся в кровь беспокойством. Она лежит, смотрит в потолок, на котором играют тени от проезжающих машин, и понимает, что не сможет заснуть, пока не откроет книгу. Любопытство разъедает ее изнутри, как кислота, и она, стараясь не шуметь, достает из сумки подарок Андромеды, произносит заклинание и начинает его исследовать. Она листает старые, хрупкие страницы очень бережно, боясь повредить их даже дыханием. Перед глазами мелькают буквы и изображения — некоторые артефакты она узнает, о других слышала в легендах, о третьих не имеет ни малейшего понятия. Рядом с некоторыми есть пометки — «утрачен в 1862 году», «уничтожен после первой магической войны», «бесследно исчез при обыске», и каждая такая пометка звучит как приговор, как потерянная история, которую уже никто никогда не узнает. Внезапно взгляд девушки натыкается на запись, которая заставляет сердце пропустить удар, а потом забиться с такой силой, что кровь шумит в ушах. Она всматривается в буквы, боясь, что это ошибка, что ей показалось, что темнота и усталость играют с ней злую шутку. Но нет — слова не исчезают, они все так же четко выведены на пожелтевшей бумаге. «Arcanum Memoriae — артефакт рода Блэков, способный восстанавливать утраченные воспоминания. Использование требует крови и заклинания старшего наследника». Гермиона замирает, не в силах пошевелиться. Ее пальцы дрожат так сильно, что книга ходит ходуном, а сердце собирается выскочить из груди, пробив ребра, как клетку. Она до боли в глазах всматривается в изображение маленькой нарисованной сферы, пытаясь вспомнить, видела ли что-то подобное во время своей работы в отделе, в архивах, в старых поместьях, которые ей доводилось посещать. Серебристый шар, размером с теннисный мяч, с едва заметными рунами по окружности. Рядом с описанием артефакта девушка замечает карандашную пометку — всего две буквы и вопросительный знак: «Н. и Б.?» Нарцисса и Беллатрикс. Сердце пропускает еще один удар. Кажется, последний раз, когда кто-то видел этот артефакт, он был у сестер Энди — у тех, кого она оставила в прошлом. Пытаясь унять дрожь, Гермиона захлопывает книгу, и звук получается громче, чем она ожидала — в тишине ночи он звучит как выстрел. Она оглядывается на Тонкс, но та только всхрапывает и переворачивается на другой бок, не просыпаясь. Девушка размышляет, стоит ли рассказать обо всем Андромеде — спросить ее, что она знает, попросить помощи, — но передумывает, вспоминая о боли, которая промелькнула в глазах Энди при упоминании сестер. Это не ее война. Это не ее боль. И Гермиона не имеет права ворошить прошлое, которое Андромеда так старательно похоронила. В эту ночь ей с трудом удается заснуть — она ворочается с боку на бок, сбивает одеяло, снова укрывается, смотрит в потолок и думает о серебристом шаре, о двух буквах на полях, о том, что, возможно, наконец нашла ту самую зацепку, которую искала восемь лет. А когда сон все-таки приходит, он оказывается тревожным, полным обрывков воспоминаний и странных, пугающих образов, от которых просыпаешься с криком и долго не можешь понять, где ты и что происходит.