Черные ласточки

Гермиона просыпается рано утром — она просто не может спать дольше, потому что ее мозг, привыкший к постоянной активности и бесконечному анализу, отказывается отдыхать даже тогда, когда тело отчаянно в этом нуждается. Кидая взгляд на соседнюю кровать, на которой мирно сопит Тонкс, раскинувшись звездочкой и свесив одну ногу с кровати, она осторожно выбирается из-под одеяла, стараясь не скрипеть пружинами матраса и не создавать лишнего шума. На цыпочках, затаив дыхание, Гермиона пересекает комнату, подхватывает со стула книгу, которую так и не выпускала из рук почти всю ночь, и осторожно выскальзывает в коридор, прикрывая за собой дверь с мягким щелчком. Сжимая в руках драгоценный фолиант, Грейнджер спускается по скрипучей лестнице, и каждый шаг отзывается в тишине утра громким, неприятным звуком, который кажется ей оглушительным, хотя на самом деле вряд ли способен разбудить кого-то на втором этаже. Она осторожно обходит ту самую половицу, которая всегда предательски стонет под ногой, — за годы ночевок в этом доме она выучила расположение всех опасных мест, как карту минного поля. Добравшись до гостиной, Гермиона забирается с ногами в старое кресло у камина, то самое, которое помнит ее еще той потерянной девятнадцатилетней девочкой, и в сотый раз перечитывает описание Arcanum Memoriae, вглядываясь в каждую букву и завитушку на пожелтевшей бумаге, словно надеясь найти там что-то, что упустила в прошлые разы. Серебристый шар на эскизе словно пульсирует в полумраке утреннего света, пробивающегося сквозь кружевные занавески, и Гермионе кажется, что он смотрит на нее, дразнит, обещает то, о чем она мечтала восемь долгих, мучительных лет. Она проводит пальцем по изображению, представляя, как этот холодный металл ложится в ладонь, как тепло разливается по телу, когда воспоминания родителей — украденные, но не уничтоженные — возвращаются на свои места. Грейнджер сглатывает ком в горле, понимая, что сейчас, в тишине этого дома, она впервые за долгое время позволила себе надежду. Надежда — штука опасная, она бьет больнее любого проклятия, когда не сбывается. — Не спится, дорогая? — мягкий голос Энди вырывает ее из потока мыслей, и Гермиона вздрагивает, не ожидая, что кто-то еще проснулся в такую рань. Андромеда, оказывается, сидит в соседнем кресле, укутавшись в шерстяной плед, и сжимает в руке кружку с дымящимся напитком, от которого поднимается пар, закручиваясь в утреннем холодном воздухе причудливыми спиралями. — Я тоже часто не сплю по ночам. С возрастом это становится привычкой — лежишь, смотришь в потолок и думаешь обо всем, что сделала не так, и о том, что уже не исправить. Гермиона смотрит на нее и видит в глазах Энди ту самую усталость, которую сама носит в себе уже столько лет, что почти перестала ее замечать. Она понимает, что Андромеда говорит не просто так — она говорит о сестрах, о прошлом, о том, что нельзя вернуть, и в этом они с Гермионой удивительно похожи, хотя никогда не обсуждали это вслух. — Удалось найти что-нибудь интересное? — Энди кивает на книгу, которую Гермиона все еще сжимает в руках, и в ее голосе слышится легкое любопытство, смешанное с тревогой, которую она пытается скрыть. Гермиона проглатывает ком в горле, который никак не хочет проходить, и отвечает, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри все дрожит от напряжения: — Тут много всяких интересных… вещей. И темной магии. Твои предки, знаешь ли, не стеснялись в средствах, когда хотели защитить свои тайны. Некоторые артефакты такие, что в министерстве за них дали бы пожизненное заключение без права на апелляцию. — Печально известное наследие рода Блэков, — вздыхает Андромеда, и в этом вздохе слышится столько горечи, сколько бывает у человека, который всю жизнь пытается сбежать от своей тени, но тень всегда оказывается быстрее. Она отпивает глоток из кружки, и свет из окна падает на ее лицо, подчеркивая морщины, которых раньше не было. — У тебя есть планы на сегодняшний выходной? Или ты снова собираешься просидеть весь день в министерстве, забыв поесть и выпить хотя бы стакан воды? Гермиона колеблется секунду, не зная, стоит ли говорить правду. Но Энди не из тех, кого можно обмануть — она слишком хорошо знает девушку, слишком долго была ей почти матерью, чтобы поверить в невинную ложь о прогулках и походах по магазинам. — Вообще-то, да… — Грейнджер отводит взгляд, чувствуя себя нашкодившим ребенком. — Пара небольших дел. Могу я воспользоваться твоим филином? Мне нужно отправить одно письмо, и оно довольно срочное. — Конечно, милая, — Андромеда ставит кружку на столик и поднимается, укутываясь в плед плотнее. — Фарго в твоем распоряжении. Он, правда, немного капризный в последнее время — думаю, стареет, как и все мы, — но письмо доставит куда скажешь. Только не забудь угостить его печеньем, а то он обижается. Гермиона благодарно кивает, поднимается из кресла и проходит к письменному столу в углу гостиной, где Андромеда держит перья, чернила и пергамент. Она садится, берет перо и замирает на несколько секунд, подбирая слова. Писать Нарциссе Малфой — занятие не из приятных, особенно учитывая их историю, но другого выхода нет, и Гермиона заставляет себя выводить буквы одну за другой, стараясь, чтобы почерк был ровным и уверенным, хотя рука слегка дрожит. Письмо получается коротким и деловым — никаких лишних эмоций, никаких воспоминаний о прошлом, только суть: она ищет информацию об артефакте Arcanum Memoriae, слышала, что он может быть связан с семьей Блэк, и будет благодарна за любую помощь или хотя бы направление, в котором стоит копать. Гермиона запечатывает конверт сургучом, выдавливая на еще мягком воске инициалы своей фамилии — традиция, которую она переняла у Андромеды и которая теперь казалась ей естественной. Она передает письмо филину семейства Тонкс — крупной, важной птице с пронзительными янтарными глазами, которая смотрит на нее с явным неодобрением, словно понимает, что ее заставляют работать в выходной. Девушка сует ему печенье, которое находит в ящике стола, и Фарго, чуть смягчившись, хватает конверт и вылетает в открытое окно, растворившись в сером утреннем небе. Гермиона бросает взгляд на часы, висящие над камином, — до открытия министерской библиотеки остается еще полтора часа, и она вполне может провести их за разговорами с Энди, которые стали такими редкими в последнее время. В конце концов, ее действительно долго не было дома, и чувство вины, острое как лезвие, снова скручивает внутренности. Она возвращается в кресло, забирается в него с ногами, и они с Андромедой говорят о том о сем — о погоде, о планах на осень, о том, как Тед вчера опять пытался починить старый радиоприемник и в итоге устроил маленькое магическое замыкание, от которого мигали все лампочки в доме. Девушка рассказывает о работе, о новых проектах отдела, о том, как один молодой стажер случайно активировал древнее проклятие и превратил своего наставника в горного козла. Энди смеется, и этот смех, искренний и теплый, разгоняет тучи в душе Гермионы, хотя ненадолго. Время пролетает незаметно, как это всегда бывает, когда находишься среди людей, которых любишь и которые любят тебя. Гермиона смотрит на часы и понимает, что пора собираться — библиотека откроется через двадцать минут, а ей еще нужно успеть добраться до министерства. Стоя в дверях, уже в мантии и с сумкой через плечо, она крепко обнимает Энди на прощанье, прижимаясь к ней так сильно, будто боится, что это в последний раз. — Знаешь, совершенно необязательно дожидаться, пока Дора притащит тебя сюда за шкирку, — шутит старшая ведьма, поглаживая Гермиону по спине, и в ее голосе слышится та самая материнская теплота, от которой у девушки перехватывает дыхание. — Мы с Тедом всегда ждем тебя. Дверь открыта в любое время дня и ночи, детка. Даже если ты придешь в три часа утра с очередной безумной идеей. И мы очень надеемся, что ты проведешь с нами это Рождество. Без отговорок про работу, договорились? — Я люблю тебя, Энди, — Гермиона быстро утирает непрошенную слезу в уголке глаза, которая предательски скатывается по щеке, и отстраняется, стараясь улыбнуться как можно более беззаботно. — Обними за меня Теда. Скажи ему, что в следующий раз я выиграю, пусть тренируется дальше. Нимфадору можешь не обнимать, она опять пускала слюни на подушку, и я не уверена, что хочу, чтобы эта зараза передавалась через объятия. Энди хихикает, и этот звук остается в ушах Гермионы даже после того, как она выходит за калитку и оказывается на пустынной утренней улице. Она машет рукой на прощание, делает глубокий вдох, концентрируется на точке аппартации и с треском, который разносится по тихому переулку, исчезает в воздухе, сжимая в руках порт-ключ в виде старой монетки.

***

Министерство встречает ее привычной суетой даже в выходной — здесь всегда кто-то есть, всегда кто-то работает, потому что магический мир не знает выходных, и артефакты не ждут удобного момента, чтобы активироваться. Гермиона проходит через турникеты, кивает знакомому охраннику, поднимается на лифте на четвертый этаж и направляется к библиотеке, которая находится в самом конце длинного, плохо освещенного коридора. Едва она успевает перешагнуть порог библиотеки и вдохнуть знакомый запах пыли и старых книг, как у ее ног с глухим стуком приземляется письмо, словно филин, которому надоело ждать, решил просто сбросить его с высоты. Грейнджер вздрагивает от неожиданности, наклоняется, поднимает темно-зеленый конверт из плотной, дорогой бумаги, и сердце пропускает удар, когда она узнает герб на сургучной печати — Малфой, со всеми этими змеями и драконами, которые когда-то наводили на нее ужас, а теперь вызывают лишь легкое раздражение. Гермиона торопливо разрывает конверт, нетерпеливо сминая его в руке, и быстро пробегает глазами по строчкам, выведенным изящным, аристократическим почерком: «Сегодня в 12 дня жду вас в Малфой-мэнор. Н». Что ж, немногословно, но этот ответ ее вполне устраивает — по крайней мере, Нарцисса согласилась на встречу, а это уже больше, чем она ожидала. До назначенного времени остается еще несколько часов, и Гермиона посвящает их исследованиям, ныряя в глубины библиотеки, туда, где хранятся самые старые, самые пыльные фолианты, к которым никто не прикасался годами. Она изучает их один за другим, стараясь найти хоть какое-нибудь упоминание об Arcanum Memoriae или подобных артефактах, которые могли бы помочь ей в ее поисках. Грейнджер находит пару расплывчатых описаний — где-то упоминается «артефакт памяти», где-то говорится о «реликварии Блэков», — но никакой конкретики, никаких зацепок, никаких указаний на то, где искать дальше. Кажется, чистокровные волшебники не очень-то жаждали делиться личной информацией с посторонними, особенно с теми, кто родился в семьях магглов. Гермиона со вздохом откладывает последнюю книгу — тяжелый том в кожаном переплете, который, кажется, весит больше, чем она сама, — и начинает массировать виски круговыми движениями, пытаясь унять нарастающую головную боль. Она искренне надеется, что артефакт окажется у Нарциссы, что та согласится помочь, что все будет не так сложно, как она боится. Но разум, холодный и рациональный, подсказывает, что все не может быть так просто — в жизни Гермионы Грейнджер никогда ничего не было просто, и почему сейчас должно стать иначе? К тому же, даже если Нарцисса знает, где находится артефакт, ей все равно понадобится старший наследник рода, которым, к сожалению, была Беллатрикс Лестрейндж — старшая из сестер, та, чье имя до сих пор вызывает у Гермионы дрожь, хотя прошло уже столько лет. Гермиона откидывается на спинку стула, закрывает глаза и погружается в воспоминания, которые она так старательно прятала в самый дальний уголок своей памяти, надеясь, что однажды они перестанут причинять боль. Последний раз она видела ведьму два года назад в зале суда, когда слушалось дело Беллатрикс Лестрейндж. Это было громкое заседание, полное журналистов, адвокатов и зевак, которым нечего было делать. Гермиона сидела в заднем ряду, сжимая под скамьей кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. И хотя судья признал, что Беллатрикс лично не участвовала в пытках и убийствах — какая ирония, учитывая, что девушка сама была живым доказательством обратного, — ее все равно отправили в Азкабан за пособничество Темному Лорду и высказывания в адрес маглорожденных волшебников. Слишком мягкий приговор, по мнению многих, но закон есть закон, и даже Гермиона не могла с этим спорить, хотя внутри все кипело от несправедливости. Гермиона криво усмехается, закатывая рукав мантии и обнажая предплечье. Не участвовала в пытках, ага, как же. Она проводит пальцем по шраму в виде буквы «М», который остался на коже после того, как отравленный кинжал Беллатрикс вонзился в ее руку в Малфой-мэноре. Шрам побледнел за эти годы, но не исчез — он всегда будет с ней, как напоминание о том, на что способна темная ведьма, когда ей дают волю. Гермиона непроизвольно дергается, вспоминая ту ночь: холод каменного пола, прижавшийся к спине, крики где-то наверху, запах крови и страха, и безумные глаза Беллатрикс, которые смотрели на нее с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг плавился. Девушка испытывает отвращение к темной ведьме — глубокое, въевшееся в кровь отвращение, которое не проходит со временем, не тускнеет, не превращается в ностальгию. И она искренне считает, что Беллатрикс слишком легко отделалась. Гермиона знает, что это не гуманно, не по-гриффиндорски, но ничего не может с собой поделать — внутри нее все еще живет та девчонка, которая лежала на полу и молилась о смерти. Звук захлопывающейся двери вырывает Гермиону из раздумий, возвращая ее в реальность. Она моргает, оглядывается по сторонам, и только сейчас замечает, что библиотека постепенно наполняется людьми — студентами, исследователями и просто случайными посетителями. Она бросает взгляд на настенные часы и понимает, что уже почти двенадцать, и ей пора в путь, если она не хочет опоздать на встречу с Нарциссой. Взмахом палочки девушка отправляет книги на свои места — они послушно взлетают в воздух и укладываются на полки с тихим шелестом страниц — и направляется к выходу из министерства, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

***

Гермиона стоит у ограды особняка Малфоев, и ветер треплет ее волосы, выбивая непослушные кудри из собранного на затылке пучка. Она собирается с духом, чтобы зайти внутрь, и ноги словно наливаются свинцом, отказываясь делать шаг вперед. После войны показания Золотого трио помогли снять почти все обвинения с семейства Малфоев — Гарри лично выступал в суде, подтверждая, что Нарцисса спасла ему жизнь в Запретном лесу, а Драко стал заложником обстоятельств. Но они все еще оставались персонами нон-грата в магическом мире: их приглашали на светские мероприятия только из вежливости, с ними здоровались, но не разговаривали, их избегали, как прокаженных. И хотя Нарциссе и ее адвокатам удалось провести поистине впечатляющую работу, выторговав минимальные сроки и максимальные послабления, до полноценного возвращения в общество было еще далеко — может быть, годы, а может быть, десятилетия. Гермиона знала, что Драко вместе с Асторией переехал в Штаты, подальше от сплетен и косых взглядов, и, говорят, даже открыл там свой маленький бизнес по поиску магических артефактов — какая ирония, учитывая, что именно этим занимается сама Гермиона. А Нарцисса и Люциус регулярно жертвовали большие суммы на благотворительность, пытаясь отмыть свою репутацию, но магический мир помнит долго и не прощает легко. Сделало ли это все их терпимее к маглорожденным? Девушка сильно сомневается. Гермиона делает глубокий вдох — второй, третий, четвертый, пока сердце не перестает колотиться как бешеное, — расправляет плечи, поднимает подбородок и прикасается палочкой к створке кованых ворот, дожидаясь, пока ее пропустит защитная магия, которая сканирует каждого посетителя на предмет темных намерений. Ворота со скрипом открываются, и девушка, стараясь держаться уверенно, проходит по длинной аллее, вымощенной старым камнем, мимо ухоженных кустов и фонтанов, которые когда-то казались ей верхом роскоши, а теперь — просто еще одним напоминанием о том, сколько денег у этой семьи и как бестолково они ими распорядились. Уверенным шагом она приближается ко входу в поместье — огромному, мрачному особняку, который помнит еще времена первой магической войны. На крыльце ее встречает сама Нарцисса Малфой, и это, кажется, неплохой знак: если бы она хотела унизить Гермиону или заставить ждать, она бы не вышла встречать лично. Ведьма стоит, выпрямившись как струна, в идеально сидящем платье цвета воронова крыла, и смотрит на гостью с тем холодным, оценивающим выражением, которое Гермиона помнит еще со школьных времен. — Добрый день, мисс Грейнджер. Рада вас видеть, — сдержанно приветствует миссис Малфой, одаряя Гермиону пронзительным взглядом темных глаз, в которых, впрочем, не читается ни радости, ни хотя бы малейшего интереса. Ха. Рада, конечно. Придумай что-нибудь получше. — Взаимно, миссис Малфой, — отвечает она с самой вежливой улыбкой, на которую способна, и старается, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри все дрожит. — Спасибо, что ответили на мое письмо и нашли время для встречи. Я знаю, как вы заняты, и ценю, что вы согласились меня принять. Гермиона разглядывает ведьму, отмечая про себя каждую деталь: идеальная укладка светлых волос, ни одного седого волоска; тонкие, аристократические черты лица, которые не выражают ровным счетом ничего; глаза — глубокие, черные, как у Блэков, с тем самым холодным блеском, который Гермиона видела у Беллатрикс и у Сириуса, но у Энди он смягчен теплотой, а у Нарциссы — заморожен до состояния льда. В отличие от своих сестер, Нарцисса — натуральная блондинка, и в ее холодной, сдержанной внешности совсем нет привычного тепла Энди, той самой уютной, домашней ауры, которая заставляет тебя расслабляться и чувствовать себя в безопасности. О родстве с Блэками говорят лишь эти глаза — черные, глубокие, бездонные, в которых можно утонуть, если смотреть слишком долго. Нарцисса жестом приглашает Гермиону внутрь, и та, сделав еще один глубокий вдох, переступает порог особняка. И сразу же чувствует, как воздух становится тяжелым, давящим, словно в доме до сих пор хранится память о тех ужасах, которые здесь происходили. Девушка непроизвольно подергивает плечами, будто пытаясь сбросить невидимый груз, и это движение не укрывается от пронзительного взгляда миссис Малфой. — Хотите что-нибудь выпить? — предлагает Нарцисса, когда они усаживаются в кресла в гостиной — той самой, где когда-то стоял Темный Лорд и отдавал приказы, от которых у Гермионы до сих пор стынет кровь. — Чай? Кофе? Огневиски? У нас есть отличные коньяки, если вы предпочитаете что-то покрепче. Я, например, всегда пью коньяк перед неприятными разговорами. — Нет, спасибо, — Гермиона старается звучать вежливо, но на самом деле — хочет как можно скорее уйти из этого дома. — Я не отниму много вашего времени, миссис Малфой. Расскажите, что вы знаете об Arcanum Memoriae. — Арканум — семейная реликвия, — ровно произносит Нарцисса, складывая руки на коленях, и в ее голосе не слышно никаких эмоций — только констатация факта, как будто она читает лекцию о далекой истории, которая ее не касается. — Передавался из поколения в поколение, от старшей дочери к старшей дочери. Но вы ошиблись адресом, мисс Грейнджер. Я никогда не увлекалась артефактами. Это была… не моя стезя. Беллатрикс всегда интересовалась темными вещами гораздо больше, чем я. Гермиона слегка подается вперед, чувствуя, что разговор начинает двигаться в нужном направлении. Она впивается взглядом в лицо Нарциссы, пытаясь уловить любые признаки лжи, но та непроницаема, как каменная стена. — Вы не знаете, где он сейчас? — спрашивает девушка, и в ее голосе слышится едва скрываемая надежда, которую она пытается подавить, но не может. — Может быть, он в вашем семейном хранилище? Или у кого-то из родственников? Я готова проверить любую версию. — Последний раз я видела Arcanum Memoriae около десяти лет назад, — продолжает Нарцисса тем же сухим, бесстрастным тоном, и Гермиона замечает, как ее глаза на секунду затуманиваются, словно она видит что-то, недоступное посторонним. — В доме Беллатрикс. Как вы знаете… — она на мгновение сжимает губы, — наши пути разошлись. Гермиона чувствует, как внутри все неприятно обрывается, словно кто-то перерезал струну, натянутую до предела. Что ж. Пустая трата времени. Она так и думала, но надеялась на чудо — глупая, детская надежда, которая всегда приводит только к разочарованию. Грейнджер поднимается с кресла, почти не заботясь о манерах, и ее голос звучит резче, чем она планировала: — Благодарю, миссис Малфой. В таком случае, думаю, мне пора. У меня еще много дел, и я не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством. Нарцисса делает над собой видимое усилие — Гермиона замечает, как напрягаются ее плечи, как сжимаются пальцы на подлокотнике кресла. Она поднимается, поправляет платье и смотрит на Грейнджер с выражением, в котором трудно прочитать что-то определенное. — Мисс Гр… Гермиона, — она запинается на имени, словно не привыкла называть маглорожденных по имени, но все же пересиливает себя. — Несмотря на то, что было между нами… я правда сожалею, что не могу помочь. Я понимаю, для чего вам нужен этот артефакт. Энди рассказывала мне о вашей ситуации несколько лет назад. Мы… иногда переписываемся. И я искренне сочувствую вам. Но, боюсь, только Беллатрикс знает, где он находится. Если он вообще еще существует. — Спасибо, что были со мной откровенны, — наконец говорит Гермиона, заставляя себя выпрямиться и посмотреть Нарциссе прямо в глаза. — Я ценю это. Правда. Нарцисса смотрит на нее внимательнее, дольше обычного, и в ее взгляде мелькает что-то, похожее на уважение, хотя Гермиона готова поклясться, что ей это просто кажется. — Один совет, мисс Грейнджер, — произносит она тише. — Если вы все же решите поговорить с моей сестрой… Не дайте ей влезть вам в голову. Гермиона кивает, не зная, что ответить. Они прощаются так же сухо, как и начинали разговор — короткий кивок, холодная улыбка, и Гермиона уже на выходе, шагает по длинной аллее к воротам. Девушка ловит себя на том, что сжимает палочку слишком крепко, до боли в пальцах, и заставляет себя разжать хватку.

***

Собственный дом встречает Гермиону приятной прохладой и запахом свежевыстиранного белья. Она переехала в этот район три года назад, когда получила первое повышение в министерстве. Гермиона оставляет сумку и мантию в коридоре, снимает туфли, которые натирают ноги, и босиком проходит в гостиную, падая на диван с таким чувством, будто несла на себе весь мир целый день. Она снова и снова прокручивает в голове разговор с Нарциссой. Значит, Беллатрикс. Других вариантов нет. Если артефакт действительно существует и до сих пор не уничтожен, путь к нему лежит через Азкабан. Грейнджер наливает себе кофе, впервые всерьез задумываясь, не разбавить ли его огневиски. Девушка останавливается у окна, смотрит на залитые вечерним солнцем деревья в парке напротив, и делает глубокий вдох. Эмоции — потом. Сейчас нужен план. Холодный, рациональный, продуманный до мелочей. Беллатрикс ничего не скажет просто так, из доброты душевной — у нее нет доброты, есть только расчет, ненависть и, возможно, скука, которую Гермиона может использовать. Уговоры не сработают — Беллатрикс не из тех, кого можно уговорить, разжалобить или пристыдить. Давление — тем более, если она сломается, то сломает и того, кто на нее давит. Но у Гермионы есть то, чего у Лестрейндж нет уже много лет. Шанс. Освобождение. Или, по крайней мере, его реальная перспектива. Сделка с министерством — если артефакт действительно поможет вернуть родителей, если Грейнджер сможет доказать, что ее поиски были не напрасны, что Беллатрикс сотрудничала, что она заслуживает смягчения приговора. Грейнджер медленно кивает собственным мыслям. Непреложный обет. Единственный способ гарантировать, что Беллатрикс не сможет причинить ей вред или убить. Обет, который свяжет ведьму обязательством помочь найти и использовать Арканум, и лишит ее возможности навредить Гермионе, не нарушив клятву, а нарушение непреложного обета, как известно, ведет к смерти. Рискованно. Безумно. Но других вариантов нет, и Гермиона понимает, что это ее единственный шанс вернуть родителей, даже если для этого придется заключить сделку с дьяволом в юбке. Она думает о том, что ей точно понадобится помощь Гарри. Кто, как не глава авроров, поможет ей провернуть эту безумную авантюру? Кто, как не он, сможет организовать встречу в Азкабане, подписать все необходимые бумаги, проследить, чтобы никто не задавал лишних вопросов? Гермиона достает палочку и отправляет с патронусом короткое сообщение. Серебристая выдра вспыхивает в воздухе и исчезает, унося ее голос: «Гарри, мне нужно с тобой поговорить. Это срочно. Завтра утром в твоем кабинете».

***

На следующий день Гарри слушает ее, нахмурившись так, что между бровей пролегла глубокая морщина, и не перебивает. Гермиона видит, как ему хочется вставить слово, как он крутит в руках авторучку, которую давно уже не пишет, и сжимает ее так сильно, что она вот-вот треснет. Чем дальше она говорит, тем мрачнее становится его выражение лица — брови сдвигаются к переносице, губы сжимаются в тонкую линию, глаза за стеклами очков становятся темными и встревоженными. Она замолкает, давая парню переварить услышанное и задать вопросы, и в кабинете повисает тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене. Спустя почти час препирательств — Гарри спорит, возражает, приводит доводы, пытается убедить ее найти другой путь, предлагает альтернативы, которых не существует, — они оба выдыхаются, понимая, что зашли в тупик. Гарри понимает, что не переубедит Гермиону, потому что Гермиону, если она что-то решила, переубедить невозможно — это все равно что уговаривать дождь не мочить землю. — Все еще поверить не могу, что ты просишь меня об этом, — Поттер запускает пальцы в свои и без того взъерошенные волосы, растрепывая их еще сильнее, и вопросительно смотрит на Гермиону, словно надеется, что она скажет: «Это шутка, Гарри, просто проверка на прочность». Девушка неловко потирает шею, сидя в кабинете главы Аврората на жестком стуле, который, кажется, специально поставили тут, чтобы никто не расслаблялся. — Я сама не могу поверить, Гарри, — она смотрит на него умоляюще, и в ее глазах столько боли, что Гарри отводит взгляд, не в силах выдержать. — Но мне кажется, это мой единственный шанс. Ты же знаешь, я не могу сдаться. Не после всего, что было. Не после того, как я искала это восемь лет. Я просто… я не могу остановиться, понимаешь? Даже если это безумие. Даже если это ошибка. Я должна попробовать. — Она сумасшедшая, Гермиона, — Гарри говорит это тихо, почти шепотом, и в его голосе слышится не просто предупреждение, а мольба. — Ты это понимаешь? Она не просто темная ведьма. Она психопатка. Она найдет лазейку. Всегда находит. — Не в непреложном обете, — возражает Гермиона, отчаянно теребя подол мантии, и чувствует, как ткань начинает вытягиваться под ее пальцами. — Если все сформулировать правильно — каждое слово, каждое условие, каждый пункт, — у нее не будет лазейки. Я изучала ее дело всю ночь, Гарри. Я знаю, что могу ей предложить. Я знаю, на что она клюнет. Свобода. Это единственное, чего она хочет больше всего на свете. И я могу дать ей надежду на нее. Гарри молчит несколько секунд, и в этой тишине Гермиона слышит, как бьется ее собственное сердце — гулко, тяжело, словно колокол на похоронах. Потом он тяжело вздыхает, и этот вздох звучит как капитуляция. — Тебе понадобится свидетель для непреложного обета, — говорит он, и это не вопрос — утверждение, потому что Поттер знает правила не хуже нее. — Да, — она смотрит ему прямо в глаза, не отводя взгляда, и чувствует, как в горле встает ком. — Я хочу, чтобы это был ты. — Черт… — Поттер проводит рукой по волосам. — Мне это не нравится. — Мне тоже. Еще одна пауза. — Ладно, — наконец говорит он, и голос его звучит устало, как у человека, который только что проиграл важный бой. — Я помогу. Подготовлю твое разрешение для визита в Азкабан и встречи с Лестрейндж. Но если что-то пойдет не так… если я почувствую, что ты в опасности, — он сжимает кулаки, и костяшки пальцев белеют, — я не буду ждать. Я вмешаюсь. К черту правила, к черту приказы, к черту все. — Я знаю, — мягко перебивает Гермиона, и в ее голосе слышится столько тепла, сколько она может позволить себе в этом холодном, казенном кабинете. — Спасибо, Гарри. Правда. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

***

Рабочий день в министерстве магии близится к концу, и солнечный свет, пробивающийся сквозь запыленные окна, становится золотистым, предвещая скорый закат. Гермиона заканчивает опись очередного артефакта — какой-то древней амфоры, которая, судя по описанию, могла хранить в себе проклятие, способное уничтожить половину Лондона, — когда ее прерывает вежливый, но настойчивый стук в дверь. Гарри заходит в кабинет, закрывая за собой дверь с таким видом, будто они собираются обсуждать государственную тайну, и кладет на стол подписанный документ, скрепленный магической печатью Аврората. Теперь она сможет посещать Лестрейндж в любое время — без предупреждения, без сопровождения, без надобности отчитываться перед начальством. Гермиона довольно хмыкает, потирая подбородок — у дружбы с главой Аврората есть явные преимущества, о которых она даже не подозревала, когда помогала Гарри с учебой в Хогвартсе. Поттер тяжело вздыхает и внимательно смотрит на подругу через стекла очков. — Отговаривать тебя от визита в Азкабан прямо сегодня бесполезно, ведь так? — спрашивает он, хотя уже знает ответ. — Совершенно верно, — глаза Гермионы загораются знакомым Гарри азартом — тем самым, который всегда предвещал неприятности, когда они учились в Хогвартсе, и который так и не погас за прошедшие годы. Она закидывает документ в свою сумку, поправляет волосы и встает из-за стола. — Я выдвигаюсь прямо сейчас. — Будь осторожна, Герм, — совершенно серьезно говорит Поттер, скрещивая руки на груди, и в его голосе слышится та самая нотка, которая всегда появлялась, когда он отправлялся на серьезное задание. — Джинни убьет меня, если что-то случится с будущей крестной нашего ребенка. И я даже не знаю, что хуже — ее гнев или моя смерть. — Джинни убьет нас обоих, если узнает, во что я тебя втянула, — девушка поправляет сумку на плече, заключая Гарри в объятия, — спасибо, что помогаешь мне. Правда. А сейчас мне пора.