Черные ласточки

Высокая фигура Снейпа, одетая во все черное, кажется чужеродной на фоне ярких гавайских пейзажей. Он рассекает пространство, словно нож, распарывая ткань существующей реальности. Его черная мантия, которая так органично смотрелась в сырых коридорах Хогвартса, здесь, среди пальм и океана, выглядит почти абсурдно. Он идет с той же уверенной, чуть тяжеловатой походкой, которую она помнит с детства, и Гермиона до сих пор не может поверить, что он ее нашел. Она сбежала от всего волшебного мира и три месяца провела в полной изоляции, а теперь ее друг и наставник здесь, и они вместе идут к ней домой. Прошлое ворвалось в ее размеренную жизнь с двух ног, и Грейнджер пока не знает, как к этому относиться. Открывая дверь своего домика, она пропускает Снейпа внутрь. Северусу приходится нагнуться, чтобы не приложиться головой о балку у входа. Эта простая деталь почему-то заставляет Гермиону усмехнуться — впервые за долгое время. Брезгливо сморщив нос, Снейп разглядывает ее жилище, опускаясь в плетеное кресло, которое жалобно скрипит под его весом. Он оглядывается с таким видом, будто оценивает место для дислокации, и его взгляд задерживается на каждом предмете: на стопке книг на столе, на пустых бутылках из-под рома, на пачке сигарет, лежащей на подоконнике. — Миленький домик, — произносит он, и в его голосе слышится странная смесь осуждения и одобрения. — Просто, но очень в твоем духе. Уютно и без лишнего пафоса. — Ага, — Гермиона падает в соседнее кресло и смотрит на своего наставника, внимательно изучая его лицо. Он выглядит уставшим — под глазами залегли тени, а морщины вокруг рта стали глубже. — Как ты меня нашел? Северус некоторое время молчит, продолжая изучать обстановку. Его взгляд скользит по ряду склянок с ингредиентами на полке, задерживается на небольшом котелке, который Гермиона купила, чтобы варить зелья, и на пучках сушеных трав, висящих под потолком. Он даже слегка наклоняет голову, рассматривая этикетки на бутылочках. — Как и всегда, — мужчина неопределенно пожимает плечами, и в этом жесте столько привычной небрежности, что у Гермионы на секунду перехватывает дыхание. — Я уже говорил тебе, что ты слишком много болтаешь. Выдаешь слишком много личной информации, которую могут использовать против тебя. — Ты хочешь сказать, что нашел меня, потому что я один раз заикнулась, что родители привозили меня на Гавайи, и мне понравилось? — Грейнджер недоверчиво прищуривает глаза. — Звучит как полная ерунда. — Scarabaeus ambiguus, — тяжело выдыхает Снейп, и в его голосе слышится знакомое терпение, с которым он когда-то объяснял первокурсникам основы зельеварения. — Редкий ингредиент для редкого зелья по моему рецепту, которое умеет варить только несколько человек. Ты пыталась купить его в лавке у местного торговца и оставила заявку, попросив отложить для тебя скарабеев. Гермиона мысленно выругивается, вытягивая ноги. Скарабеи. Ее выдали чертовы скарабеи. Она ударяет кулаком по подлокотнику кресла, и плетеная поверхность глухо отзывается на удар. Она думала, что была так осторожна, так тщательно заметала следы. Но ее выдала привычка — та самая привычка, которая помогала ей выживать в Хогвартсе, которая сделала ее лучшей ученицей. Та же привычка, которая теперь разрушила ее убежище. — Вижу, ты неплохо проводишь время, — продолжает Северус, и его голос становится чуть мягче, хотя в нем все еще слышится сарказм. — Новый дом, новые друзья и… подружки. — Последнее слово он выплевывает с такой интонацией, что Гермиона почти чувствует себя школьницей, которую застали за чем-то постыдным. — Похоже, что эти три месяца не прошли даром. Рад за тебя. — Я просто пытаюсь жить дальше, Сев, — Грейнджер прячет лицо в ладонях, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я ожидала, что ты меня поймешь. Что ты единственный, кто действительно сможет меня понять. — Понять? — голос Снейпа становится жестче, и Гермиона слышит, как он подается вперед в кресле. — Я понимаю желание сбежать, Грейнджер. Я понимаю потребность в тишине и покое. Но я не понимаю, как можно написать мне пять строчек на обрывке бумаги и просто исчезнуть. Как можно оставить своих друзей, свою семью, свою жизнь, даже не попрощавшись как следует. Гермиона поднимает голову и видит, что Снейп смотрит на нее с таким выражением, которого она никогда не видела раньше. В его глазах — не привычная насмешка, не холодный сарказм, а что-то другое. Боль? Гнев? Разочарование? Она не знает. Но это заставляет ее сердце сжиматься. — Ты написала мне, что уезжаешь, — продолжает он, и его голос становится тише, но в нем появляется опасная тяжесть. — Пять строчек. «Прости, мне нужно уйти. Я не знаю, когда вернусь. Мне очень жаль, что все так вышло. Ты был прав насчет Беллатрикс. Береги себя. Гермиона». Это все, что ты сочла нужным сказать человеку, который был рядом с тобой восемь лет. Гермиона чувствует, как жгучая волна стыда заливает ее с головой. Она смотрит на свои руки, на свои колени, на пол, но не может поднять глаза на Снейпа. Девушка не знает, что сказать. Как объяснить то, что происходило у нее внутри. Она просто сидит и слушает, как он продолжает говорить, и каждое его слово вонзается в нее, как нож. — Ты даже не представляешь, что ты сделала, — говорит он, и в его голосе слышится усталость, которую она никогда не слышала раньше. — Ты думала, что сбегаешь от проблем, но ты просто создала новые. Для себя. Для своих друзей. Для меня. — Я не хотела… — начинает Гермиона, но Снейп перебивает ее. — Знаю, — говорит он, и его голос становится мягче. — Я знаю, что ты не хотела. Но это не отменяет того факта, что ты сделала. Она сжимает руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Девушка хочет сказать что-то, что оправдало бы ее, что объяснило бы ее поступок. Но слова не приходят. — Тебе нужно вернуться, — это безапелляционное заявление врезается в нее, словно пощечина. — Нет, — Гермиона качает головой, крепче обнимая себя обеими руками, как будто пытается защититься от его слов. — Когда-то ты сказал мне, что изгнание — единственный выбор, который ты сделал по своей воле. Тогда я не поняла этого, но теперь понимаю. Я тоже сделала этот выбор. — Такая жизнь не для тебя, Грейнджер, — Северус подается вперед, и его взгляд впивается в нее, словно рыболовный крючок. — Поверь тому, кто провел восемь лет в добровольной изоляции от мира. Сначала тебе кажется, что это прекрасное решение, избавление от всех проблем, начало новой жизни. Но потом ты понимаешь, что это всего лишь очередная клетка. И сбежать от себя все равно не получится, как бы сильно ты ни старалась это сделать. — Но я не хочу возвращаться, — шепчет Гермиона, и слезы начинают течь по ее щекам. — Я… я не могу видеть всех. Я не смогу смотреть им в глаза после всего, что я сделала. — Когда ты сбегаешь вот так… черт возьми, Грейнджер, я только сейчас начал осознавать, каким эгоистом я был все это время, — Снейп откидывает волосы с лица и смотрит ей прямо в глаза. — Пора признать, что твои решения влияют не только на тебя. Исчезнув вот так, ты оставила в груди некоторых людей дыру размером с кулак. И огромное чувство вины, которое разъедает изнутри. Гермиона молчит, сглатывая тяжелый болезненный ком. Ручейки слез текут по ее щекам, задерживаясь на подбородке и капая на грудь. Она чувствует себя просто ужасно, но Снейп продолжает безжалостно забивать гвоздь за гвоздем в крышку ее импровизированного гроба. Каждое его слово — как удар молотка, как шаг, который приближает ее к осознанию собственной вины. — Нимфадора таскается ко мне каждую чертову неделю, — продолжает он, и Гермиона тяжело сглатывает. — Чтобы узнать, не нашел ли я какую-то ниточку, которая могла бы привести к тебе. Она отменила свою свадьбу, потому что не захотела выходить замуж, если ее названной сестры не будет рядом. Девушка чувствует себя так, будто на нее упала огромная скала, размазав ее по полу дома. Дора отменила свадьбу, которую планировала так долго, потому что без нее это не имеет смысла. Она чувствует, как ее собственная вина сжимает горло, не давая дышать. — Мерлин… мне так жаль, — это единственное, что Грейнджер может выдавить из себя. — Я совсем не думала об этом, когда… — ее слова тонут во всхлипе. Снейп молчит, давая ей время, чтобы прийти в себя. Он не смотрит на нее, глядя куда-то в окно, на пальмы, которые качаются на ветру. Его лицо непроницаемо, но Гермиона знает, что он понимает ее чувства. — Не знаю, в курсе ли ты, но Беллатрикс вернулась из изнанки живой и невредимой, — говорит Северус, и голос его звучит ровно, почти безразлично. — И более того, ее даже оправдал Визенгамот. Гермиона кивает, чувствуя, как внутри нее что-то обрывается. Конечно, она знает. Она прочитала об этом в газете. Но слышать это от Снейпа — совсем другое. — Для меня это ничего не меняет, — говорит она, и голос ее звучит глухо. — Она — одна из причин, по которой я не хочу возвращаться. — Я знаю, — говорит Снейп. — Но ты должна вернуться. Не для нее. Для себя. Для тех, кто ждет тебя. Для тех, кто не перестанет искать тебя, даже когда ты сделаешь все, чтобы их прогнать и исчезнуть снова. Гермиона смотрит на него долгим взглядом, чувствуя, как внутри нее что-то начинает меняться. Слова Снейпа оседают в груди тяжелым грузом. Она думает о тех, кто ждет ее. Она вспоминает смех Доры — тот самый, который разносится по всей комнате, когда она рассказывает очередную историю о своих злоключениях на работе. Как она меняет цвет волос в зависимости от настроения, как она подмигивает, когда шутит, как она может быть одновременно неуклюжей и грациозной. Грейнджер вспоминает, как они лежали на ковре в гостиной и смотрели на потолок, обсуждая бессмысленные вещи, пока за окном шел дождь. Она вспоминает, как Дора сжимала ее руку, когда Гермионе было страшно, и как она не отпускала, пока та не успокаивалась. Она вспоминает, как Энди стояла у плиты, вытирая руки о фартук, и улыбалась ей той улыбкой, которая делала мир безопаснее. Как она гладила ее по голове, когда Гермиона плакала, и говорила, что все будет хорошо. Называла ее «дочка», и в этом слове было столько тепла, что у Гермионы щемило где-то под ребрами. Она вспоминает добрые шутки Теда, его терпение, его вечную открытость и готовность прийти на помощь. Как он учил ее играть в магические шахматы и терпеливо проигрывал, когда она наконец начинала выигрывать. Как он всегда оставлял для нее свет на крыльце, когда она задерживалась. Она вспоминает зеленые глаза Гарри, которые искрились от веселья, когда он рассказывал о Джеймсе. Его смех, который эхом разносился по коридорам дома на Гриммо 12. Его руки, которые сжимали ее плечи, когда он говорил: «Ты справишься, Герм. Я знаю». Она вспоминает, как они сидели в саду с Джинни, пили чай и смеялись над глупыми шутками. Как они планировали будущее, не зная, что их ждет, и рыжие волосы подруги блестели на солнце, словно самый драгоценный металл. И вдруг ее пронзает мысль, от которой у нее перехватывает дыхание. Она так и не познакомилась с Джеймсом. Сыном Гарри и Джинни. Маленьким мальчиком, который родился совсем недавно и должен был стать ее крестником. Она так и не держала его на руках. Гермиона чувствует, как слезы снова подступают к глазам. Она пропустила так много. Так много моментов, которые не вернуть. Много улыбок, которые она не увидела. Так много объятий, которые она не получила. Она думает о том, как Гарри и Джинни ждали ее возвращения, как они надеялись, что она будет рядом, когда их сын сделает первый шаг. А Дора ждала ее, чтобы вместе выбрать самое лучшее платье — они должны были провести целый день в Косом переулке, примеряя наряды и смеясь над нелепыми моделями, а потом пить сливочное пиво и обсуждать, что лучше выбрать. Нимф хотела, чтобы Гермиона была с ней в этот день. Но Гермиона не пришла. Она была слишком далеко, слишком разбита, чтобы думать о ком-то, кроме себя. Она сбежала. Она оставила их. Девушка смотрит на Снейпа, и в ее глазах появляется что-то, чего не было раньше. Решимость. Она чувствует, как внутри нее что-то обрывается — но не больно, а освобождающе. Как будто она наконец отпускает то, что держало ее в этом одиночестве. — Мне нужно несколько дней, — говорит она, вытирая слезы. — Чтобы завершить все дела. Чтобы попрощаться. — Я буду ждать столько, сколько потребуется, — Снейп кивает, и его лицо становится чуть мягче. — К тому же, чертов Поттер проел мне всю плешь своим нытьем. А я не его нянька, чтобы ходить и вытирать сопли главе Аврората каждый раз, когда он расклеится. Гермиона усмехается сквозь слезы. Она знает, что это будет трудно. Возвращение будет болезненным, но она справится.

***

Грейнджер стоит рядом со Снейпом, готовая к аппарации, и сжимает в руках свой рюкзак с вещами. Как и тогда, вся ее жизнь снова поместилась в один небольшой рюкзачок — несколько комплектов одежды, книга, которую она так и не дочитала, и пачка сигарет на самый крайний случай. Прощание с Хел вышло скомканным, неловким и очень коротким — они встретились утром, когда Гермиона уже была готова уйти, и Хел просто стояла на пороге своего бунгало, глядя на нее с такой смесью понимания и боли, что Грейнджер на секунду забыла, как дышать. — Ты правда должна уехать? — спросила она, и ее голос дрожал, хотя она старалась держаться спокойно. — Да, — честно ответила Гермиона. — Мне жаль, Хел. Мне правда жаль. Хел кивнула, и на ее глазах выступили слезы. Она не стала ее удерживать. Не стала задавать вопросов, на которые не было ответов. Она просто стояла и смотрела, как Гермиона уходит, и это было самым тяжелым прощанием в ее жизни. Теперь девушку терзает чувство вины, которое разъедает ее изнутри, как кислота. Ей и правда очень нравится Хелена — ее улыбка, ее смех, ее тепло. Но она понимает, что они не смогут продолжить общение. Только не после того, что произошло. Только не после того, как она поняла, что не может дать ей того, что она заслуживает. На улице льет дождь — теплый, тропический, который, кажется, оплакивает ее отъезд, смывая с тротуаров последние следы ее присутствия на этом острове. — Готова? — голос Северуса вырывает ее из мыслей. Он стоит рядом, неподвижный, как скала, и его черные глаза смотрят на нее с той же привычной серьезностью, которую она помнит с детства. — Нет, — честно отвечает Гермиона, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я не уверена, что когда-нибудь буду готова. Но я знаю, что должна это сделать. — Ты справишься, — Снейп берет ее под руку, и его пальцы, холодные и сухие, сжимают ее локоть. — Никто, кроме Поттера и Тонксов, не будет знать, что ты снова в Лондоне. Никаких вопросов, пока ты сама не будешь готова что-то рассказать. Обещаю. Если захочешь сбежать — я не буду тебя останавливать. Но я все же надеюсь, что ты не захочешь. — Когда станет легче? — Легче? — он печально усмехается. — Легче не станет, Гермиона. Ты просто научишься жить с этим. Тяжело вздыхая, Гермиона сглатывает ком в горле, и их закручивает воронка аппарации. Мир сжимается, выворачивается наизнанку, и на секунду ей кажется, что она падает в бездну. Но Снейп держит ее крепко, не давая упасть. Она чувствует, как воздух становится холоднее, и запах тропических цветов сменяется запахом сырости и мокрого камня. Они аппарируют на крыльцо дома Тонксов — старого, уютного, с облупившейся краской и деревянными ставнями. От непривычки у Гермионы кружится голова, и мир перед глазами плывет. Северус поддерживает ее, чтобы она не упала, и девушка осматривается, пытаясь привыкнуть к серому лондонскому небу, которое так отличается от яркого гавайского солнца. Начало марта в Лондоне — удивительное время. Воздух еще холодный, но уже чувствуется приближение весны. Где-то на ветках набухают почки, и в воздухе витает запах сырой земли и чего-то свежего, обещающего скорое тепло. Гермиона вдыхает этот запах, и он кажется ей почти незнакомым и вместе с этим таким родным — как будто она вернулась в другой мир и как будто она никогда не уезжала. Она отпускает Снейпа и подходит к двери, занося руку, чтобы постучать. Но дверь распахивается раньше, чем ее пальцы касаются дерева. Оттуда вылетает Нимфадора — растрепанная, с волосами ярко-розового цвета, которые меняются на фиолетовый, когда она видит Гермиону. Она бросается ей на шею, едва не сваливая ее с ног, и ее объятия такие крепкие и теплые, что у Гермионы перехватывает дыхание. — Ты вернулась! — кричит Дора, и в ее голосе слышится восторг. Ее волосы, еще секунду назад бывшие фиолетовыми, вспыхивают синевой — верный признак того, что эмоции зашкаливают. Она сжимает Гермиону так крепко, что та почти чувствует, как трещат ребра. — Ты, чертова идиотка, ты вернулась! Я так волновалась! Мы все так волновались! Ты не представляешь, что мы пережили! Гермиона чувствует, как слезы подступают к глазам, и не пытается их сдерживать. Она обнимает Дору в ответ, прижимаясь к ее плечу, вдыхая знакомый запах ее духов — тот самый, который она помнит еще с тех времен, когда они жили вместе в маленькой комнате в этом доме, делились секретами и смеялись до утра. Дора пахнет домом. Она пахнет безопасностью. — Прости, — шепчет Грейнджер, и голос ее срывается. — Я так виновата перед тобой. Перед всеми вами. — Заткнись, — говорит Дора, и в ее голосе слышится такая любовь, что у Гермионы едва не разрывается сердце. — Ты здесь. Это главное. Она обнимает Гермиону, буквально заталкивая ее в дом, и Северус, немного помявшись, заходит следом, закрывая за собой дверь. Дора кричит родителям о том, что Гермиона здесь, и через несколько секунд из кухни выбегают Энди и Тед. Энди вытирает руки о фартук, на котором еще видны следы муки, и ее глаза расширяются, когда она видит Гермиону. Она замирает на секунду, а потом бросается к ней, заключая в объятия. Объятие Энди мягкое, но крепкое, пахнет вишневым пирогом и чем-то домашним, уютным. Гермиона чувствует, как ее руки гладят ее по спине, как она шепчет что-то успокаивающее, и этот жест такой родной, что у девушки подкашиваются колени. — Детка, мы так рады, что ты вернулась, — говорит Энди, и в ее глазах блестят слезы. — Ты не представляешь, как мы скучали. Мы каждый день думали о тебе, надеялись, чтобы с тобой все хорошо. — Я тоже скучала, — шепчет Гермиона, и голос ее срывается на шепот. — Я так скучала. Я не знала, что делать без вас. Я думала, что если уйду, будет легче. Но стало только хуже. Тед подходит следом, и его объятие такое же крепкое, такое же любящее, как и всегда. Он не говорит ни слова, просто сжимает ее в своих руках, и этого достаточно. Гермиона чувствует себя окруженной безусловной любовью и совершенно не понимает, как она могла оставить их всех. Как она могла подумать, что они не простят ее. Что они перестанут ее любить. Нимфадора тащит ее вещи в их старую комнату наверху, а потом присоединяется к остальным на кухне. Энди и Тед готовят ужин, и они привлекают к этому процессу всех — и Гермиону, и Снейпа, который вообще-то не планировал оставаться, но каким-то образом оказывается с ножом в руках, нарезающим овощи с той же сосредоточенностью, с которой он варит зелья. Он стоит у стойки, и его длинные пальцы двигаются с хирургической точностью, превращая морковь и лук в идеальные кубики. На фоне уютной, немного хаотичной кухни Тонксов он выглядит почти комично — черная мантия, строгий профиль, и зеленый фартук с надписью «Поцелуй повара», который Дора нацепила на него, пока он не успел возразить. — Не ожидала, что вы умеете готовить, профессор, — дразнит его Дора, и ее волосы становятся ярко-зелеными от удовольствия. Она наблюдает за ним с таким видом, будто увидела чудо. — Я умею делать многое, мисс Тонкс, — сухо отвечает Снейп, не поднимая глаз от нарезки. — Просто не всегда хочу это демонстрировать. И если вы еще раз наденете на меня этот фартук, я буду вынужден применить к вам то заклинание, которое заставит ваши волосы расти в два раза быстрее. — Это угроза или обещание? — ухмыляется Дора. — Это предупреждение. Нимфадора болтает без умолку и роняет пару тарелок, врезаясь попеременно то в кухонный косяк, то в шкаф с посудой. Гермиона ловит их с помощью магии, и все смеются, и этот смех — такой теплый, такой родной — заставляет ее чувствовать себя почти счастливой. Энди печет пирог, который пахнет вишней и корицей, и этот запах наполняет дом, делая его еще более уютным. Тед открывает бутылку красного вина, и они все делают по глотку, сидя на кухне, пока ужин готовится в духовке. Когда еда почти готова, к ним присоединяются Люпин и Сириус — они входят через заднюю дверь, стряхивая с плеч капли дождя, и тоже тепло приветствуют Гермиону. Сириус обнимает ее так крепко, что она почти задыхается, а Люпин просто улыбается, и в его глазах столько тепла, что им можно согреть целый дом. Он выглядит спокойным, как всегда, и в его улыбке есть что-то умиротворяющее, что заставляет Гермиону почти поверить, что все будет хорошо. — Рад видеть тебя, Гермиона, — говорит он тихо. — Ты очень нужна была нам всем. Мы боялись, что ты не вернешься. — Я тоже боялась, — признается Грейнджер. — Но я здесь. И я рада, что вернулась. Все обмениваются шутками, веселятся, открывают еще несколько бутылок вина, садятся за стол. Гермиона чувствует себя почти нормальной. Почти цельной. Она смотрит на лица своих друзей, на их улыбки, и думает о том, что, возможно, она сможет вернуться к жизни. Что, возможно, она сможет начать все сначала. Она вдыхает запах вишневого пирога, слышит смех Доры и ворчание Снейпа, видит, как Энди и Тед переглядываются с той особенной нежностью, которая бывает у людей, проживших вместе долгие годы. И впервые за долгое время она чувствует, что находится там, где должна быть. Что она вернулась домой. Вечер плавно перетекает из кухни в гостиную, и все постепенно расслабляются, уютно устроившись на диванах и креслах. Кто-то из них уже допивает вторую бутылку вина, и в комнате царит та особенная, теплая атмосфера, которая бывает только в кругу самых близких людей. Гермиона сидит между Дорой и Люпином, чувствуя, как усталость и напряжение, копившиеся месяцами, начинают понемногу отпускать. Она уже почти забыла, что такое — быть окруженной людьми, которые любят ее просто за то, что она есть. Она почти начинает верить, что все может быть хорошо. Внезапно дверь в дом Энди и Теда слетает с петель с таким оглушительным грохотом, что все вздрагивают, хватаясь за палочки. Стекло в окнах дребезжит, а со стола падает ваза с цветами, разбиваясь на мелкие осколки. В проеме, залитая холодным светом уличного фонаря и струями дождя, стоит Беллатрикс. Ее черные волосы мокрые от воды, прилипли к лицу и плечам, на мантии — темные пятна влаги, а в глазах горит тот самый безумный огонь. Она тяжело дышит, как будто бежала сюда, не останавливаясь, и ее взгляд сразу же находит Гермиону, не замечая никого вокруг. — Белла, какого черта ты здесь делаешь? — рявкает Сириус, вскакивая с кресла, и его палочка уже направлена на сестру. — Ты с ума сошла? Но Беллатрикс даже не смотрит на него. Ее глаза прикованы к Гермионе, и в них столько всего, что Грейнджер не может отвести взгляд. Боль, отчаяние, надежда — все это смешивается в один клубок, от которого у нее перехватывает дыхание. Она не двигается, не говорит, просто смотрит, как завороженная, на женщину, которую она не видела три долгих месяца. — Нам нужно поговорить, — говорит Белла, и ее голос звучит резко, как удар хлыста, прорезая тишину. Она делает шаг в комнату, и все тут же напрягаются. Энди поднимает палочку, и в ее глазах плескается тревога. Тед встает рядом с женой, готовый защитить ее в любой момент. Дора сжимает ручку кресла так крепко, что костяшки пальцев белеют. Однако Северус продолжает лениво сидеть на месте, словно ничего не происходит. Его лицо остается холодным и непроницаемым, но на губах появляется легкая улыбка, словно он наблюдает за театральным представлением. — Белла, — говорит Андромеда, и в ее голосе слышится предупреждение. — Ты не имеешь права здесь находиться. Я не приглашала тебя сюда. — Мне плевать на приглашения, — отрезает Белла, и ее голос звучит так, будто она с трудом сдерживает крик. — Я должна поговорить с ней. Это не касается никого из вас. Гермиона чувствует, как ее сердце начинает биться быстрее. Она знает, что должна что-то сказать. Должна остановить ее. Но слова застревают в горле, и она не может пошевелиться. Она просто смотрит на Беллу, на ее мокрые волосы, на ее бледное лицо, на ее глаза, в которых плещется отчаяние. Это все кажется настолько сюрреалистичным, что у нее перехватывает дыхание. Прежде чем кто-то успевает возразить, Белла делает шаг вперед, хватая Гермиону за руку, и они исчезают в воронке аппарации, оставляя за спиной возгласы и грохот падающих стульев. Энди в полном непонимании смотрит на дверь, которая теперь висит на одной петле, и опускается на стул, не в силах произнести ни слова. Она смотрит на пустой дверной проем, на падающие капли дождя, на осколки вазы на полу, и в ее глазах смешиваются шок и ужас. Снейп усмехается и качает головой, отпивая вино из бокала, который каким-то чудом остался у него в руке. Он выглядит так, будто только что стал свидетелем самого интересного события за последний год. — Просто выяснение отношений между бывшими любовницами, — говорит он, и в его голосе слышится такая легкость, будто он говорит о погоде. — Не волнуйтесь, они разберутся. Расслабься, Энди. Твоя сестрица не причинит Гермионе вреда. Андромеда все еще не понимает, о чем он говорит, и смотрит на него с недоумением. Ее глаза расширяются, когда она пытается осмыслить его слова. Сириус и Римус с пониманием переглядываются, качая головами. Энди беспомощно смотрит на Дору, словно ища ответов. Нимфадора, давясь от смеха, наклоняется к матери и шепчет ей на ухо, стараясь говорить тихо, но так, чтобы все слышали: — Мам, они спали друг с другом. Гермиона и твоя старшая сестра. Ты серьезно не замечала? Это же было очевидно! Андромеда замирает, переваривая услышанное. Ее лицо сначала становится белым, потом красным, а потом она кричит так, что стекла в окнах начинают дребезжать: — Гермиона и Белла… ЧТО? По потолку идет трещина — длинная, зигзагообразная, которая медленно расползается по штукатурке, словно молния. Все поднимают головы, глядя на то, как она ползет от одного угла комнаты к другому, оставляя за собой тонкую линию, которая угрожает обрушить часть потолка. Энди смотрит наверх, потом на мужа, потом на дочь, и в ее глазах смешиваются шок, неверие и что-то, похожее на ужас. Она опускается на стул, и Тед пододвигает ей бокал вина, который она принимает дрожащими руками. — Мне кажется, это будет долгий вечер, — вздыхает он, и все за столом согласно кивают, глядя на потолок, с которого осыпается штукатурка.

***

Попытка вырваться из хватки Беллатрикс прямо во время аппарации заканчивается тем, что их отбрасывает в разные стороны друг от друга. Мир сжимается, выворачивается наизнанку, и Гермиона чувствует, как ее тело буквально разрывает между двумя точками пространства. Грейнджер тяжело приземляется на мокрый песок, больно ударяясь коленями и обдирая ладони о камни, которые оказываются под ее руками. Она чувствует, как холодная вода проникает под одежду, соль разъедает свежие царапины, и на секунду в глазах темнеет от боли. Девушка подскакивает на ноги, пытаясь понять, в какую дыру их закинуло, и оглядывается по сторонам, чувствуя, как дико колотится сердце. Перед ней — какой-то безлюдный пляж на берегу крошечной деревни, которую она не узнает. Небо затянуто тяжелыми тучами, и редкие капли дождя все еще падают, смешиваясь с солеными брызгами воды. Ветер пронизывает до костей, путает волосы и забирается под мокрую одежду, заставляя вздрагивать. Где-то вдалеке слышен грохот волн, разбивающихся о скалы, и крик чаек, которые кружат над водой, словно предвещая бурю. На горизонте — никаких огней, никаких домов, только темная вода, сливающаяся с таким же темным небом. Пляж пуст, и только мокрый песок под ногами и холодный ветер напоминают ей о реальности. Грейнджер отряхивает испачканные в песке джинсы замерзшими пальцами, которые почти не слушаются, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. Внутри нее медленно, но уверенно начинает закипать раздражение — острое и жгучее, и девушка почти чувствует, как оно обжигает ее изнутри. Какого черта вообще Белла решила, что может вот так ворваться в ее жизнь и выдернуть ее из компании друзей прямо посреди застолья? С чего она вообще решила, что имеет на это право? Грейнджер уже поднимает палочку, чтобы аппарировать обратно, но чужое заклинание почти сразу же вырывает ее из руки. Гермиона чувствует, как паника смешивается с яростью. Чертыхнувшись, она оборачивается, и почти лоб в лоб сталкивается с Беллой. — Гермиона, пожалуйста, — Беллатрикс стоит перед ней, похожая на огромную черную кошку, которая только что выбралась из воды. Ее мокрые волосы прилипли к лицу и плечам, мантия промокла насквозь, и она вся дрожит от холода, но в ее глазах горит такой огонь, что Гермиона не может отвести взгляд. — Ты должна выслушать меня. Я знаю, что ты злишься, но ты должна меня выслушать. Они стоят друг напротив друга, и порывы ветра, кажется, становятся только сильнее, заставляя их обеих пригибаться к земле. Дождь сменяется мокрым снегом, который тут же тает на коже, оставляя влажные следы. Гермиона чувствует, как холод пробирается под одежду, как дрожь начинает сотрясать ее тело, но она не обращает на это внимания. Она смотрит на Беллу, на ее бледное лицо, на ее мокрые волосы, на ее глаза, в которых плещется отчаяние. Она чувствует, как внутри нее поднимается волна боли и гнева, которую она не может сдержать. — Черт возьми, Белла, — кричит Гермиона, и голос ее дрожит от ярости. — Ты вскрыла меня, как консервную банку, и оставила лежать с развороченными внутренностями. Ты бросила меня привязанной к кровати в моем собственном доме. Смотрела, как твоя подружка издевалась надо мной, и не сделала ничего. — Гермиона… — Я не закончила, — глаза Грейнджер опасно сверкают, и Белла замечает, что на кончиках ее пальцев снова начинает пульсировать магия. — Ты использовала меня и разрушила мою жизнь. Ты лишила меня дома, работы, друзей. Блядь, Белла, ты понятия не имеешь, что я пережила из-за тебя! Ярость Гермионы выплескивается в виде двух потоков огня, которые она направляет в сторону побережья. Огненные потоки обрушиваются на воду, и некоторое время пляшут на ней, освещая все вокруг безумным, оранжевым светом, прежде чем погаснуть, оставляя после себя только шипение и пар, поднимающийся над поверхностью. По лицу девушки текут слезы, смешиваясь с потоками дождя, но ей плевать. Раньше бы она ни за что не позволила себе плакать перед Беллатрикс, потому что это было бы проявлением слабости, потому что она не хотела показывать ей, как сильно она может ее ранить. Но сейчас ей все равно. — Я знаю, — Белла, пытается перекричать шум ветра, и ее голос почти срывается. — Я знаю, что я сделала. И я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты поняла. Я хотела спасти тебя. — Спасти? — Гермиона истерически смеется, и этот смех звучит почти безумно в тишине ночного пляжа. — Ты никого не спасла, Белла. Ты протащила нас обеих через ад, хотя этого можно было избежать. Ты могла рассказать мне правду. Довериться мне. Но ты выбрала другой путь. — Я не могла рисковать тобой, — Белла делает шаг вперед, и ее голос становится тверже. — Если бы я рассказала тебе правду, ты бы попыталась мне помочь. Ты бы пошла за мной в изнанку. И Реддл убил бы тебя, Гермиона. Он убил бы тебя, просто чтобы посмеяться надо мной. — И поэтому ты решила уничтожить меня морально, чтобы сохранить мне жизнь? — Гермиона делает шаг назад. — Это твоя логика, Белла? — Это единственная логика, которую я знаю, — черные глаза Беллатрикс смотрят на нее с невыразимой болью. — Я не умею делать правильный выбор. Я умею только выживать. И я хотела, чтобы ты выжила. — Я поверила тебе, — выплевывает Гермиона, и ее голос срывается на крик. — Я поверила тебе, несмотря на все, что ты сделала. Несмотря на то, кем ты была. И я заплатила за это всем, что у меня было. Порыв ветра обрушивается на них как удар хлыста, заставляя обеих покачнуться. На секунду Гермионе кажется, что их сейчас сдует, и они просто исчезнут, растворятся в этой буре. Волны становятся выше, громче, они разбиваются о скалы с такой силой, что брызги долетают до них, оставляя на коже соленые холодные следы. Где-то вдалеке сверкает молния, и гром прокатывается по небу, заставляя землю дрожать. — Ты делала вид, что я что-то для тебя значу, — продолжает Грейнджер, и в ее голосе слышится горечь. — Но это все оказалось всего лишь частью твоего плана, дурацкой игрой, о которой я понятия не имела. Ты позволила мне думать, что между нами что-то есть, и разбила меня вдребезги, когда я перестала быть тебе нужна. — Это не было игрой. Я действительно полюбила тебя, — Белла произносит эти слова так тихо, что Грейнджер на секунду кажется, что это ей померещилось. — Это… это было единственным настоящим, что было в моей жизни. Ты была единственным настоящим. Гермиона замирает, и из ее рта вырывается истерический смех. Голова начинает кружиться. Ей кажется, что она балансирует на грани и вот-вот сорвется в пропасть. Черт возьми, три месяца назад она бы отдала все на свете, чтобы услышать эти слова. Сейчас это не имеет значения. Сейчас эти слова, такие долгожданные, звучат как насмешка, издевательство, последняя капля, которая переполняет чашу. Во рту скапливается горечь, и девушке кажется, что она прожигает ее изнутри, как яд, от которого нет противоядия. — Ты не можешь просто разрушить мою жизнь и надеяться, что эти слова все исправят, — девушка качает головой, скрещивая руки на груди. — Я не хочу, чтобы ты прощала меня, — Белла делает шаг вперед, и ее голос становится тише, почти умоляющим. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты знала, что это было правдой. Что я не врала тебе. Что я не использовала тебя. Что ты была единственной, кто… — А знаешь что? — Гермиона перебивает ее, и в ее голосе появляется сталь, которой она не чувствовала внутри себя уже давно. — Катись к черту, Белла. С меня хватит. Она делает шаг навстречу ведьме, забирая у нее свою палочку. Их пальцы соприкасаются на секунду, и Гермиона ощущает, как холодная кожа Беллы касается ее, и этот контакт обжигает, словно огонь. Она сжимает палочку в руке и отступает назад, чувствуя, как дрожат колени. — Это твои последние слова? — спрашивает Белла, и в ее глазах — пустота. Такая глубокая, такая бездонная, что Гермиона почти видит, как она проваливается в нее, в эту темноту, из которой нет возврата. — Да. Она аппарирует на одну из улиц Лондона. Мир сжимается, выворачивается наизнанку, и через секунду она стоит на мокром асфальте, под дождем, который льет как из ведра. Она идет, не разбирая дороги, потому что слезы застилают глаза. Гермиона знает, что поступила правильно. Она знает, что сделала то, что должна была сделать. У них с Беллой нет и не может быть никакого будущего. Но почему же тогда она ощущает себя так, будто снова сжигает себя заживо?

***

Тихо, словно вор-домушник, который боится, что его застанут на месте преступления, Гермиона открывает дверь дома Тонксов. Петли издают едва слышный скрип, и она замирает на мгновение, прислушиваясь к тишине внутри. Ни звука. Ни шагов, ни голосов, ни звона посуды. Только тиканье старых часов в гостиной — мерное, успокаивающее, как пульс старого дома. И хотя она не знает, сколько точно прошло времени, она абсолютно уверена, что все гости давно разошлись по домам. Сбросив мокрую одежду в прихожей, девушка старается бесшумно подняться в ванную, чтобы хотя бы немного согреться. Ее руки дрожат — от холода, усталости и от того, что она слишком долго держалась. Теперь, когда она наконец одна, напряжение начинает отпускать, оставляя после себя пустоту и дрожь. Больше всего она хочет просто оказаться в постели, укутаться в одеяло и постараться как-то пережить эту чертову ночь. Теплая вода постепенно приводит Гермиону в чувство. Она стоит под душем, прижавшись лбом к прохладному кафелю, и позволяет струям смывать с нее грязь, усталость и воспоминания. Но воспоминания не смываются — они остаются, въедаются в кожу, в волосы, в каждую клеточку тела. Она закрывает глаза и видит лицо Беллатрикс — ее глаза, ее губы, ее голос, который шепчет: «Я полюбила тебя». И слышит свой собственный ответ: «Катись к черту». Наспех вытирая мокрые волосы полотенцем — они все равно останутся влажными и спутанными, но ей плевать, — она заходит в спальню и морщится, когда дверь предательски скрипит. Звук кажется ей оглушительным в тишине ночи, и она замирает, надеясь, что никто не проснулся. — Ты вернулась? — сонная Нимфадора привстает на кровати, зевая и отбрасывая подушку в сторону. Она трет глаза кулаками, как ребенок, и смотрит на Гермиону с той смесью удивления и беспокойства, которая бывает только у тех, кто действительно волнуется. — Прости, что разбудила, — Грейнджер садится на край своей постели, убирая покрывало, и чувствует, как прохладная ткань простыни касается ее босых ног. — Все в порядке, — Нимфадора выбирается из своей кровати, натягивая на плечи старый, потертый халат, который она носит уже много лет. Она подходит к Гермионе и садится рядом, на край ее кровати. — Как ты? — Хреново, — честно отвечает Гермиона, и ее голос срывается, становясь почти беззвучным. — Так хреново, что я не знаю, как еще это объяснить. Как будто внутри меня что-то сломалось, и я не знаю, можно ли это починить. Давай просто напьемся, Нимф? — Давай, — вздыхает Дора, поднимаясь и направляясь к двери. — Только обещай, что не будешь ко мне приставать, когда надерешься в стельку. — Ничего не могу обещать, — усмехается Гермиона. — Твои пижамные штаны просто чертовски меня заводят. Они такие мягкие и пушистые, что я хочу их украсть. — Только попробуй, — Нимф улыбается, исчезая за дверью. Через несколько минут она возвращается с бутылкой огневиски и двумя бокалами — тяжелыми, гранеными, которые она, наверное, нашла на кухне. Она ставит их на тумбочку и садится напротив Гермионы, скрестив ноги по-турецки. — Держи, — она протягивает бокал, и Гермиона берет его, чувствуя, как холодное стекло касается пальцев. — Пей, не торопясь. У нас вся ночь впереди. Они делают по глотку, и огневиски обжигает горло, разливаясь теплом по груди и оставляя приятную тяжесть в животе. Некоторое время они сидят в тишине, нарушаемой лишь звоном бокалов и далеким шумом дождя за окном, который постепенно стихает, оставляя после себя только тишину и влажную прохладу. — Как Энди отреагировала? — наконец спрашивает Гермиона. — Когда узнала, что я и Белла… ну, ты понимаешь. — А ты разве не видела трещину на потолке нашей гостиной? — ухмыляется Дора, делая большой глоток огневиски. — Мама орала так, что едва не вылетели все стекла. Я не видела ее такой злой со времен войны. Мы успокаивали ее почти час, и я все еще не уверена, что она простила меня за то, что я не сказала ей сразу. — А что случилось потом? — Она аппарировала в неизвестном направлении, бормоча что-то о чертовых старших сестрах, которые не могут что-то там удержать у себя в штанах, — усмехается Тонкс. — Предполагаю, что прямо сейчас она выдирает волосы с головы Беллатрикс. Ну, или ведет с ней конструктивную беседу. Зная маму, с вероятностью почти в сто процентов возможны оба варианта. — Получается, что Энди ушла вправлять мозги Беллатрикс, а ты осталась, чтобы вправить мозги мне, — Гермиона проводит пальцем по краю бокала, и стекло издает тонкий, почти музыкальный звук. — Получается, что так, — Тонкс ставит бокал на тумбочку и поворачивается к ней, поджимая под себя ноги. — Так ты мне расскажешь, как все прошло? Гермиона молчит несколько секунд, перекатывая в пальцах бокал, и смотрит на янтарную жидкость, которая плещется о стенки. — Просто замечательно. Она сказала, что любит меня, а я сказала ей катиться к черту. И аппарировала, — она неопределенно машет рукой, ощущая, как алкоголь развязывает язык. — И вот теперь я здесь. Пью огневиски с тобой. И не знаю, что делать дальше. — Никогда бы не подумала, что ты любительница драмы, Грейнджер. — А что мне надо было делать? — Гермиона чувствует, как слезы подступают к глазам. — Белла использовала меня, Нимф. Врала мне, манипулировала моими чувствами… И она говорит мне, что любит меня? После всего этого? — Она могла сказать это, потому что это правда, — тихо отвечает Тонкс. — Беллатрикс не из тех, кто говорит о чувствах просто так. И если она сказала тебе это… значит, она действительно так думает. Грейнджер замолкает, перекатывая в пальцах бокал и рассматривая причудливый узор на пижамных штанах Нимфадоры — маленькие звездочки, которые светятся в темноте. Она думает о Белле, о ее голосе, о ее глазах, о том, как она смотрела на нее в тот момент, когда говорила эти слова. — Что мне делать, Нимф? — наконец спрашивает она. — Я не знаю, как быть. — Ты действительно хочешь совет? — Да, — шепчет Гермиона. — Пожалуйста. — Отлично, — Дора делает глубокий вдох. — Мой тебе совет — не слушай ничьих советов. — О чем это ты? — Грейнджер морщится, чувствуя, как алкоголь начинает ударять в голову, делая мысли вязкими и тяжелыми. — О том, что все вокруг будут говорить тебе, что делать, — Тонкс наклоняется ближе, и ее шепот обжигает ухо Гермионы. — Гарри скажет, что тебе нужно забыть ее. Джинни скажет, что тебе нужно время. Рон скажет, что нужно переспать с кем-то другим. Мама скажет, что нужно простить. Но никто из них не знает, что ты чувствуешь. Только ты знаешь. Поэтому не слушай ничьих советов. Слушай себя. Гермиона смотрит на нее, и в ее глазах появляется что-то, похожее на удивление. — Ты… ты серьезно? — Абсолютно, — Тонкс откидывается на подушку. — Если бы я слушала, что говорят другие, я бы давно была замужем за каким-нибудь молодым и очень перспективным аврором, который ходит на работу в костюме и выглаживает стрелки на брюках по утрам. И не была бы помолвлена с потрепанным жизнью оборотнем, который живет на зарплату преподавателя в Хогвартсе и боится, что его дети унаследуют его проклятие. Но я выбрала его. Потому что я его люблю. И потому что он — это то, что мне нужно, несмотря на все «но». — Ты и Римус — это совсем другая история… — начинает Гермиона, но Тонкс перебивает ее. — Что тебе нравилось в отношениях с Беллой? И Мерлина ради, если ты сейчас скажешь, что это умопомрачительный лесбийский секс, я кину в тебя подушкой. Гермиона не успевает подавить истерический смешок — он вырывается из нее, нервный, почти болезненный, но в нем есть что-то настоящее. — Нет, — говорит она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Не только это. Хотя и секс был невероятным. Но дело не в этом. Девушка замолкает, собираясь с мыслями, и смотрит на свои руки. — Она… она не пыталась меня изменить. Она просто понимала и принимала меня со всем дерьмом. Никогда не говорила мне, что я должна быть лучше, справедливее, умнее. Она просто… была рядом. И это было так… хорошо. Как будто я наконец нашла место, где я могу быть собой. Она замолкает, и слезы снова текут по ее щекам — не от боли, а от осознания того, что она только что сказала. — И теперь я не знаю, что делать, — шепчет Гермиона. — Потому что я боюсь, что никогда не найду такого человека снова. Что я никогда не почувствую себя так. — Эй, Грейнджер. У тебя есть я, — шепчет Дора. — У тебя есть Гарри, Джинни, Рон, мама и папа. Мы все здесь. Мы не оставим тебя. Никогда. Тонкс обнимает ее — крепко, по-сестрински. Гермиона утыкается носом в ее плечо, чувствуя, как пахнут ее волосы — дымом, травами и чем-то еще, неуловимым, что напоминает ей о доме. — Но ты не сможешь быть счастлива, пока не разберешься с тем, что чувствуешь к ней, — Тонкс отстраняется и смотрит девушке в глаза. — Ты должна понять, чего ты хочешь. И только тогда ты сможешь принять решение. Ты не можешь бежать от этого вечно. — Я… — Гермиона на секунду задумывается, словно прислушиваясь к себе, к тому голосу, который всегда был там, но который она заглушала рациональностью и страхом. — Я просто хочу к ней. Я хочу понять, есть ли у нас шанс. — Тогда иди, — Тонкс пожимает плечами. — Ты не узнаешь, что из этого выйдет, пока не попробуешь. — Ты думаешь, я должна… — Я думаю, ты должна делать то, что чувствуешь, — перебивает Нимф, выхватывая у нее из руки бокал. — И если ты чувствуешь, что должна идти к ней, — иди. Пока не надралась так сильно, что не сможешь аппарировать. Тяжело сглотнув, Гермиона встает, и ее ноги, кажется, несут ее сами. Она чувствует, как адреналин горячей волной разливается по телу, и страх отступает, уступая место решимости. Она кладет ладонь на ручку двери и оборачивается, чтобы посмотреть на Тонкс. — Нимф, твоя свадьба… Мне жаль, что ее пришлось перенести из-за меня. — Мы обсудим это позже, когда ты вернешься, — Дора зевает, переползая на кровать и зарываясь лицом в подушку. — Проваливай. Иди к ней. И не возвращайся, пока не скажешь все, что должна сказать. И, Герм? — Да? — Гермиона замирает в дверях. — Будь счастлива. Ты заслужила это. И не бойся. Ты справишься.

***

Импульсивные решения, совершенные под влиянием огневиски и эмоционального истощения, определенно не могут быть правильными, но Гермионе плевать. Она спешит так сильно, что забывает накинуть на себя куртку или мантию, и порывы пронизывающего до костей мартовского ветра заставляют ее морщиться. Она не чувствует холода — только жар, который разливается по телу, смешиваясь с адреналином и огневиски, которые все еще бурлят в крови. Девушка едва не поскальзывается на мокрой от дождя дорожке, но удерживает равновесие, и ее рука находит дверную ручку. К ее удивлению, дом оказывается не заперт — тяжелая дубовая дверь поддается легкому нажатию, открываясь беззвучно, как будто ждала ее. Гермиона проходит внутрь, и дом встречает ее, словно старую знакомую. Запах старого дерева, пыли и чего-то еще, неуловимого, что всегда витает в этом особняке, окутывает ее, как одеяло. Пары алкоголя выветрились еще на улице, и теперь в голове царит приятная ясность, которая тут же сменяется неуверенностью. С чего она вообще взяла, что Белла будет ждать ее здесь? После того, что произошло сегодня, темная ведьма запросто могла исчезнуть. Отправиться куда-нибудь, как это сделала сама Гермиона. Грейнджер отгоняет эти мысли прочь, двигаясь дальше. Пересекая гостиную, девушка замечает на одном из кресел знакомую мантию — темно-зеленую, с красным подкладом. Она определенно точно принадлежит Энди. Неужели Андромеда здесь? Гермиона делает шаг к креслу, чтобы рассмотреть свою находку, и оступается, врезаясь бедром в маленький столик, на котором стоят бокалы и несколько бутылок огненного виски. Она пытается удержать равновесие, но ничего не выходит, и Грейнджер неуклюже падает на пол, переворачивая стол на себя. Звук разбивающегося стекла — бокалы разлетаются на тысячу осколков, виски разливается по полу, оставляя темные, липкие лужи, — кажется оглушительным в тишине дома. Его, наверное, слышно даже на соседней улице. Выругиваясь, Гермиона пытается подняться, и ей в глаза тут же ударяет луч света. Прикрывая рукой глаза и болезненно щурясь, она замечает перед собой Беллатрикс. Ведьма стоит прямо перед ней — босиком, в одной тонкой ночной рубашке из черного шелка, которая едва прикрывает бедра, собранная и готовая к атаке, как и всегда. Ее черные волосы растрепаны, падают на лицо, и она смотрит на Гермиону сверху вниз с той смесью удивления и настороженности, которая делает ее похожей на дикое, грациозное животное, которое только что выпустили из клетки. Свет фонаря, падающий из окна, подчеркивает ее бледную кожу, острые скулы и темные круги под глазами, которые выдают бессонную ночь. — Что ты здесь делаешь? — ее черные глаза расширяются от удивления. Беллатрикс подходит ближе — настолько близко, что Гермиона чувствует исходящий от ведьмы запах ее духов, смешанный с огневиски и чем-то горьким, что напоминает ей о ночи. Легким взмахом волшебной палочки Белла возвращает столик на место, убирая осколки и лужи, как будто их и не было. Слова застревают в горле, и девушка болезненно остро ощущает собственную неуклюжесть. Она пришла, чтобы сказать Белле кое-что важное, но вместо этого устроила погром в ее гостиной. — Где Энди? — Гермиона задает самый глупый вопрос из всех возможных и тут же краснеет, понимая, что делает эту ситуацию еще более неловкой. Она чувствует, как щеки заливаются жаром, и надеется, что в темноте это не так заметно. — Спит в своей детской спальне наверху. Вырубилась после первой бутылки огневиски, — фыркает Беллатрикс, продолжая убирать стекло. — Слабачка. — Она обычно не пьет алкоголь. Эта неловкая реплика снова повисает между ними, заполняя пространство. Гермионе хочется выть от унижения. Она чувствовала себя такой уверенной, когда неслась сюда по мокрым камням, сломя голову, и прокручивала в голове все то, что скажет Беллатрикс. Иронично, что ее уверенность довольно быстро разбилась о нелепый предмет причудливого интерьера Блэков. — Ты пришла сюда, чтобы поговорить о моей сестре? — уточняет темная ведьма, опускаясь на колени рядом с Гермионой, которая так и продолжает сидеть на полу. Черные глаза встречаются с карими, и сердце Грейнджер стучит, словно чертов барабан, отбивая ритм, который заглушает все остальные звуки. В горле становится отвратительно сухо, и живот затягивается в болезненный узел. Раз. Два. Раз. Два. Давай же, Гермиона. Решайся. Сейчас или никогда. — Я пришла, чтобы забрать свое. Ее руки дрожат, когда она притягивает к себе Беллу, зарываясь пальцами в ее черные кудри. Она замирает всего на секунду, словно ожидая того, что Беллатрикс отстранится, но этого не происходит. Сначала поцелуй кажется почти робким — губы Беллы слегка приоткрыты, и она словно пробует на вкус эту близость. Но уже в следующее мгновение темная ведьма отвечает на поцелуй с какой-то лихорадочной, почти болезненной жадностью, будто боится, что этот момент может исчезнуть. Ее ногти впиваются в шею Гермионы, оставляя на коже полумесяцы. Грейнджер шумно выдыхает. Все жалкие попытки держать себя в руках с треском проваливаются, разбившись о три месяца воздержания. Язык Беллы скользит по ее нижней губе, и она прикусывает ее — легко, почти невесомо, — и внутри все переворачивается от этого прикосновения. Гермиона кусает Беллатрикс, проталкивая язык ей в рот, и прижимает ведьму к себе, настолько близко, что между ними не остается ни миллиметра пространства. Губы Беллы горячие, влажные, и Гермиона чувствует, как ее дыхание сбивается, как она тихо стонет в ее рот — этот сдавленный звук пронзает ее насквозь. Она тянет Беллу за собой, опускаясь на пол, и они падают на ковер гостиной, сплетаясь в объятиях. Гермиона нависает над ней, покрывая шею поцелуями — жадными, голодными, почти отчаянными. Она ведет языком по шее Беллы, оставляя горячий влажный след, и чувствует, как под ее губами бьется пульс — быстрый и сильный, как барабанная дробь. В глазах опасно темнеет, и она уже не контролирует свои движения — она просто следует за инстинктом, за желанием, которое тлело в ней все эти месяцы. Девушка целует ее ключицы, ее плечи, спускаясь ниже, и чувствует, как тело Беллы выгибается под ней, пальцы зарываются в ее волосы, и она тихо стонет, запрокидывая голову и обнажая шею. Рука Гермионы уже поднимается выше по бедру ведьмы, скользя под край ночной рубашки, касаясь горячей кожи, и она чувствует, как Белла напрягается под ее прикосновением. Но та мягко останавливает ее, перехватив запястье, и ее пальцы сжимают ее руку — не сильно, но достаточно, чтобы Гермиона замерла. — Тише, тише, — Беллатрикс удерживает ее, улыбаясь. — Я не продажная девка, чтобы меня брали прямо на полу. Я заслуживаю лучшего, чем этот старый ковер, на который ты разлила огневиски. Гермиона тихо смеется ей в плечо, не желая разъединять их тела и лишаться такого желанного тепла. Она чувствует, как пульс Беллы бьется под ее губами, пальцы гладят ее затылок, и она касается губами ее виска. Все еще находясь под ней, Беллатрикс дотягивается до своей палочки, лежащей на полу рядом с ними, и легким, невесомым движением переносит их в спальню. Грейнджер почти не замечает, как пол гостиной сменяется матрасом кровати — только легкое головокружение и мягкость белья под спиной. Беллатрикс нависает над ней, оказавшись сверху, и в ее глазах Гермиона видит отражение своего голода. Тяжесть тела Беллы приятно давит на нее, заставляя забыть обо всем. В темноте спальни, где луна едва пробивается сквозь тяжелые шторы, она видит только глаза Беллатрикс — черные, блестящие, в которых отражается ее собственное отражение, искаженное желанием. Она ощущает, как ладонь Беллы скользит по ее щеке, как ее пальцы касаются ее губ, и Гермиона приоткрывает рот. — Ты дрожишь, — шепчет Беллатрикс. — Да, — честно отвечает Гермиона. — Я боюсь, что это сон. Что я проснусь, и тебя не будет рядом. — Я здесь, — Беллатрикс наклоняется, и ее губы касаются лба Гермионы, оставляя на коже теплое, влажное прикосновение. — И я буду здесь. Девушка закрывает глаза, позволяя себе поверить в эти слова, и чувствует, как поцелуи Беллы спускаются ниже — к вискам, скулам и уголкам губ. Она вдыхает запах ее кожи, и ее руки сами находят плечи Беллы, скользят по ее спине, притягивая ближе. Им не нужны слова — только прикосновения, дыхание и это бесконечное мгновение, в котором они снова находят друг друга. Это ощущается так правильно, так естественно, словно они никогда не расставались. Пальцы Беллатрикс скользят по ее ключицам, касаются края ее рубашки и джинсов, и Гермиона помогает ей, приподнимаясь, позволяя одежде отправиться на пол. Воздух в комнате кажется прохладным после тепла их тел, и Грейнджер вздрагивает, когда Белла проводит пальцами по ее груди и животу. Она чувствует, как ее дыхание сбивается, и она задерживает его на секунду, когда Беллатрикс наклоняется и ведет языком по ее шее, оставляя на коже обжигающий след. — Я хочу почувствовать тебя, — шепчет Гермиона. Беллатрикс отстраняется и смотрит на нее — долго и пристально, а потом на нее губах расцветает улыбка. Она опускается ниже, и девушка чувствует, как по телу пробегает дрожь, и напряжение внизу живота становится просто невыносимым. Она прижимает Беллу к себе, зарываясь пальцами в ее волосы, и ощущает, как напрягается тело ведьмы. Беллатрикс скользит вниз, и ее мягкие губы оставляют следы на коже Гермионы — на груди, на животе, на бедрах. Она исследует тело Грейнджер с неистовой жадностью, чередуя поцелуи с укусами, и это просто чертовски сводит с ума. Гермиона рычит, дергая тазом, когда горячее дыхание Беллатрикс обжигает кожу бедра. Тяжелый, прожигающий взгляд темной ведьмы скользит по ее лицу, и она едва заметно усмехается, наблюдая за реакцией Грейнджер. В другое время девушка бы с удовольствием дала себя подразнить, но сейчас она уже почти на пределе. Гермиона вцепляется пальцами в черные волосы Беллы и со стоном притягивает ее голову ближе, вжимая бедра в ее лицо. Она чувствует, как по всему телу пробегает электрическая дрожь, когда кончик языка Беллатрикс касается ее через тонкую ткань белья. Это прикосновение — легкое, дразнящее — заставляет ее выгнуть спину дугой, и она впивается зубами в собственную ладонь, чтобы не закричать. — Не сдерживайся, — шепчет Белла, и ее голос, низкий, хриплый, вибрирует прямо у самого влажного центра Гермионы. — Я хочу слышать тебя. Я хочу помнить этот звук всю оставшуюся жизнь. Пальцы Беллы скользят по внутренней стороне бедер Грейнджер, приподнимая ее ноги, заставляя раскрыться шире, подчиниться. Гермиона чувствует себя беспомощной, полностью отданной во власть этой женщины, и это ощущение — свобода в подчинении — пьянит сильнее любого эликсира. Она слышит тихий, торжествующий смешок Беллатрикс, когда та пальцами отодвигает мокрую ткань в сторону, и горячий, влажный воздух касается ее самой чувствительной точки. — Ты уже вся мокрая, — констатирует Белла. — По мне скучала, Грейнджер? Так сильно? — Заткнись и… о, Мерлин! — выдыхает Гермиона, потому что язык Беллы наконец касается ее клитора — медленно, широко, влажно, словно она пробует ее на вкус, смакует, наслаждается. Мир вокруг сужается до этой единственной точки соприкосновения. Гермиона забывает, где она, забывает, что между ними была пропасть, забывает о предательстве и боли. Остается только этот огонь, разливающийся от низа живота по всему телу. Беллатрикс работает языком ритмично, с нарастающей интенсивностью. Она то сосредотачивается на клиторе, обводя его кругами и заставляя Гермиону выгибаться и стонать, то опускается ниже, проникая языком внутрь, имитируя движения, от которых у Грейнджер темнеет в глазах. Ее пальцы сжимают бедра девушки с такой силой, что на коже наверняка останутся синяки, но Гермионе плевать. Она хочет эти синяки. Она хочет отметины. Она хочет, чтобы Белла оставила на ней свой след — везде, куда сможет дотянуться. — Белла… — стонет Гермиона, и ее пальцы запутываются в черных волосах, притягивая Беллатрикс еще ближе, вжимая ее лицо в себя. Она чувствует, как внутри нарастает напряжение, как каждая клеточка тела вибрирует в предвкушении разрядки. Беллатрикс словно тоже ощущает это — она ускоряется, ее язык становится более настойчивым, более жадным, и она вводит два пальца внутрь Гермионы, начиная двигать ими в такт движениям языка. Глубоко. Быстро. Точно. — Давай, — шепчет Белла, отрываясь от нее на секунду, чтобы выдохнуть это слово прямо в ее влажную кожу. — Кончи для меня, Гермиона. Я хочу почувствовать, как ты теряешь контроль из-за меня. И Гермиона теряет контроль. Волна оргазма накатывает на нее внезапно и сокрушительно, выбивая воздух из легких. Она вскрикивает — громко, почти истерично, — и ее тело выгибается, бедра судорожно дергаются, прижимаясь к лицу Беллы. Она чувствует, как та продолжает двигать пальцами и языком, продлевая удовольствие, вылизывая каждую каплю ее наслаждения, пока девушка не падает обратно на простыни, обессиленная, дрожащая, с влажными от слез глазами. Она пытается отдышаться, глядя в потолок, чувствуя, как тяжело бьется сердце. Она видит, как Беллатрикс опускается рядом, облизывая пальцы с тихим, довольным стоном. От этого звука внутри Гермионы снова зажигается огонь. Девушка переворачивается, оказавшись сверху, и теперь она видит лицо Беллатрикс снизу — ее растрепанные волосы разметались по подушке, глаза горят от желания, а на губах блестит влага. Грейнджер прижимает бедра Беллы к кровати своим весом, заставляя ту замереть, и наклоняется, впиваясь поцелуем в ее губы. Она чувствует на языке собственный вкус, и это подстегивает ее, делает поцелуй более жадным, грубым. — Теперь ты моя, — шепчет Гермиона между поцелуями, впиваясь зубами в нижнюю губу Беллатрикс. — Ты хотела моего внимания? Ты получишь его. Она отстраняется, чтобы избавить Беллу от сорочки и посмотреть на свою ведьму сверху вниз. Ее взгляд скользит по телу женщины — по бледной коже, на которой алеют следы от ее пальцев, по высокой груди, тяжело вздымающейся от дыхания, по животу, мышцы которого напрягаются под ее взглядом. Гермиона проводит пальцами от ключиц Беллы вниз — медленно, дразняще, едва касаясь, оставляя за собой дорожку мурашек. Она видит, как зрачки Беллатрикс расширяются, как она прикусывает губу, сдерживая стон. Девушка наклоняется и проводит языком по шее Беллы — от основания до мочки уха, чувствуя, как под языком бешено пульсирует сонная артерия. Она кусает кожу в области тюремной метки, оставляя отчетливый след, и Беллатрикс вскидывает бедра, пытаясь прижаться к ней, но Гермиона не позволяет. Она прижимает Беллу к кровати, проходя губами ниже — по ключицам, по груди, обводя языком сосок и сжимая его зубами, заставляя Беллу выгнуться и простонать. — Гермиона, пожалуйста… — выдыхает Белла, и в ее голосе слышится мольба. — Пожалуйста — что? — мурлычет Гермиона, не останавливаясь. Ее пальцы скользят по животу Беллы, опускаясь все ниже, к мокрой от возбуждения ткани ее кружевных трусиков. — Скажи мне. Скажи, чего ты хочешь. — Тебя, — хрипит Беллатрикс, выгибаясь навстречу ее руке. — Я хочу тебя. Просто… коснись меня, умоляю. Грейнджер чувствует, как внутри разливается горячая, пьянящая власть. Она медленно стягивает с Беллы белье, намеренно затягивая момент, наслаждаясь каждым вздохом и каждым нетерпеливым движением темной ведьмы. Когда она наконец касается ее пальцами, она чувствует, насколько Белла влажная, горячая, готовая. — Ты так хочешь меня, — шепчет Гермиона, вводя один палец внутрь и ощущая, как мышцы Беллы сжимаются вокруг него. — Ты чувствуешь, как я хочу тебя? Она двигает пальцем медленно, глубоко, наслаждаясь видом Беллатрикс — ее запрокинутой головы, прикушенной губы, дрожащих ресниц. Она добавляет второй палец, чувствуя сопротивление, и Белла вскрикивает, впиваясь ногтями в плечи Гермионы. — Быстрее, — выдыхает Белла, и в ее голосе больше нет мольбы — есть приказ. Грейнджер подчиняется, чувствуя, как внутри нее просыпается животная, дикая энергия. Она ускоряет ритм, двигая пальцами грубо, глубоко, почти жестоко, и наклоняется, чтобы впиться зубами в плечо Беллы, оставляя кровоподтек. Она чувствует, как Беллатрикс извивается под ней, как ее пальцы вцепляются в простыни, как ее стоны становятся громче, отрывистее. — Смотри на меня, — рычит Гермиона, и Белла поднимает на нее затуманенные глаза. — Ты моя. Только моя. Ты поняла? — Да, — выдыхает Беллатрикс, и в этом единственном слове — вся ее капитуляция. Гермиона наклоняется и впивается в губы Беллы поцелуем, одновременно ускоряя движения пальцев, надавливая большим пальцем на ее клитор. Она чувствует, как тело Беллы начинает дрожать, как внутри него нарастает напряжение, и ее бедра начинают двигаться в такт движениям Гермионы. И Беллатрикс кончает — с криком, в котором смешиваются боль и наслаждение, отчаяние и облегчение. Ее тело выгибается, содрогаясь в судорогах оргазма, и Гермиона чувствует, как ее пальцы сжимаются внутри, как теплая влага заливает ее ладонь. Она продолжает двигать рукой, продлевая разрядку, пока Белла не падает на кровать. Гермиона медленно вынимает пальцы и, не глядя, вытирает их о простыню, после чего обессиленно ложится рядом. Ее тело горит, мышцы дрожат от перенапряжения, а в голове — та блаженная, ватная пустота, которая бывает только после по-настоящему хорошего секса. Несколько минут они просто лежат, тяжело дыша, приходя в себя. Грейнджер чувствует, как с каждой секундой возвращается реальность, но сейчас она не хочет впускать ее внутрь. Сейчас она хочет оставаться здесь — в этом коконе из теплой кожи, влажного воздуха и учащенного сердцебиения. Она поворачивается на бок и кладет голову на грудь Беллатрикс. Тело Беллы горячее, словно печка, разогретая изнутри, и от нее исходит тот самый запах, который Гермиона помнит до сих пор — смесь жженого дерева, корицы и чего-то терпкого, почти пряного, что принадлежит только Белле. Ее грудь размеренно поднимается и опускается, заставляя голову Гермионы слегка покачиваться в такт дыханию. Это создает мягкое, убаюкивающее ощущение — тепло, ритм, тишина. Гермиона прикрывает глаза, чувствуя, как веки становятся тяжелыми, а тело наливается приятной, свинцовой усталостью. Она почти проваливается в сон, когда голос Беллатрикс раздается откуда-то сверху. — Энди сказала, что нам следует сходить на пару свиданий. Голос звучит хрипло, с ленцой, и Гермиона чувствует, как от звука его вибрации проходят сквозь грудную клетку Беллы прямо в ее щеку. Гермиона усмехается. Даже не открывая глаз, она чувствует, как губы сами собой растягиваются в ленивую улыбку. — Немного поздновато для этого, не находишь? — она проводит пальцами по животу Беллы, чертя бессмысленные узоры на разгоряченной коже, и замечает, как тело под ее прикосновениями покрывается мелкими, едва заметными мурашками. — Мы уже отымели друг друга во всех возможных позах. Предлагаю пропустить этап с ужином при свечах и перейти сразу к десерту. — Я ответила ей то же самое, — в голосе Беллы слышится веселье. — После чего она запустила в меня жалящим проклятием. Попала прямо в задницу. Мерлин, как же это было больно. На коже до сих пор след остался. Гермиона наконец приподнимает голову и смотрит на Беллу с притворной серьезностью. — Черт. Я обязательно должна на это посмотреть. В целях медицинского освидетельствования, разумеется. — Конечно, — Беллатрикс приподнимает бровь, и в ее голосе появляется та самая бархатистая хрипотца, от которой у Гермионы внутри все переворачивается. — Исключительно медицинского освидетельствования. Гермиона шлепает ее ладонью по бедру, но удар выходит ленивым, почти ласкающим. — Заткнись. Наступает пауза. Тишина в спальне становится густой, наполненной только их дыханием и далеким шумом ветра за окном. Гермиона снова опускает голову на грудь Беллы, слушая, как бьется ее сердце — медленнее, спокойнее, чем раньше. Она считает удары: один, два, три… На сорок седьмом она сбивается, потому что Белла снова начинает говорить. — Мне было нечего предложить тебе, Гермиона, — голос Беллатрикс становится тише, в нем появляется та самая уязвимость, которую она так редко позволяет себе показывать. — Кроме престарелой пожирательницы смерти, связанной смертельным проклятием. Ну, и пары миллионов состояния Блэков. Не самый завидный набор. Гермиона чувствует, как внутри нее что-то сжимается от этих слов. Она приподнимается на локте, чтобы заглянуть в лицо Беллы, но та смотрит в потолок, избегая ее взгляда. Ее челюсть напряжена, в уголках губ залегла горькая складка. — Меня бы это вполне устроило, — тихо бормочет девушка, проводя пальцами по ключице Беллы. — Особенно миллионы Блэков. — Не знала, что ты меркантильная, Грейнджер. — А я и не скрывалась, — Гермиона чувствует, как ее губы сами собой растягиваются в улыбку. — Ты могла бы догадаться. Я же лучшая ведьма своего поколения, я должна получать за это достойную плату. Я принимаю услуги и галеоны. Услуги предпочтительнее. Белла усмехается, вспоминая свою фразу. — Договорились, — выдыхает она, и это слово звучит как клятва. Гермиона удовлетворенно кивает и снова опускает голову на грудь Беллатрикс. Она чувствует, как пальцы Беллы продолжают гладить ее по голове, и ее дыхание снова становится ровным и глубоким. Тепло разливается по телу — уже не то, жаркое и лихорадочное, что было минуту назад, а другое, спокойное, уютное. Девушка вдыхает запах ее кожи, ощущает биение ее сердца под своей щекой и позволяет себе наконец-то расслабиться полностью, без остатка.

***

Где-то в коридорах особняка Блэков часы бьют половину девятого утра, и каждый удар отдается в висках Андромеды с силой кузнечного молота. Она лежит в своей старой детской комнате, которую домовые эльфы чудом поддерживают в жилом состоянии, и смотрит в потолок, пытаясь вспомнить, что именно она пила прошлым вечером. Эльфийское вино? Да. Много эльфийского вина. Затем, кажется, целый кувшин медовухи из Хогсмида. И, если ее память не подводила, немного огненного виски. Она пришла к Белле, чтобы хорошенько поругаться, но вместо этого безбожно напилась. Сейчас, в это проклятое утро, Андромеда чувствует себя так, будто через нее переехал табун гиппогрифов, а потом проехался обратно, для верности. Она с трудом садится на кровати, растирая виски кончиками пальцев, и обнаруживает, что все еще во вчерашнем платье — темно-синем, с застежкой на спине, которая, судя по всему, так и не была расстегнута. Волосы, когда-то аккуратно уложенные, сейчас торчат во все стороны, как у взбесившегося дикобраза, а во рту такое ощущение, будто там поселилась семья флоббер-червей. — Белла, — хрипло шепчет она в пустоту. — У тебя точно есть зелье от похмелья… ты же всегда была предусмотрительной… Она заставляет себя встать. Ноги слушаются плохо, пол кажется мягким и зыбким, как палуба корабля в шторм. Андромеда делает глубокий вдох, призывая на помощь остатки достоинства, и идет в комнату старшей сестры. Коридоры особняка Блэков такие же мрачные, как она их помнила, но сейчас эта мрачность играет ей на руку — тусклый свет едва просачивается сквозь тяжелые портьеры, не добавляя лишней боли глазам. Энди двигается на автопилоте, шаркая по паркету и бормоча под нос проклятия в адрес собственной неумеренности. Она добирается до двери спальни Беллы, толкает ее, даже не постучав. В конце концов, какая разница, когда голова раскалывается так, словно в ней завелась маленькая банда гоблинов с отбойными молотками? — Белла, ты спишь? — сипит она, переступая порог. — Мне нужно зелье от похмелья. Голова просто раска… Она останавливается. Слова умирают у нее на губах, превратившись в беззвучное хрипение. Челюсть Андромеды медленно отвисает, и она застывает посреди комнаты с открытым ртом, напоминая рыбу, которую выбросили на берег. На огромной кровати Беллатрикс, среди сбитых в беспорядке простыней и разметавшихся одеял, лежат две фигуры, тесно сплетенные в объятиях. Одна из них, разумеется, ее сестра — черные волосы раскинулись по подушке темным веером, одна рука небрежно свешивается с края кровати, другая обнимает за плечи девушку, которая прижимается к ней. А вторая… конечно же, Гермиона. Ее Гермиона. Спутанные каштановые волосы разметались по груди Беллатрикс, одна нога Грейнджер перекинута через бедро сестры, а ее рука покоится на животе Беллы, пальцы расслабленно сжаты в кулак. Они лежат так близко, что между ними не остается даже миллиметра воздуха. Гермиона что-то тихо бормочет во сне, прижимаясь щекой к ключице Беллатрикс, и на ее лице застыло выражение абсолютного, безмятежного счастья. И самое поразительное — они обе абсолютно, совершенно, вопиюще обнажены. Простыни прикрывают только нижнюю часть их тел, и то, кажется, исключительно потому, что во сне они просто запутались в ткани. Плечи, руки, груди — все открыто взору, и Энди понимает, что сейчас либо лопнет от смущения, либо просто провалится сквозь пол от шока. Она икает. Громко, судорожно, как-то по-детски. И делает шаг назад, пятясь к двери, пытаясь ретироваться так же тихо, как и вошла. Но, разумеется, удача оказывается не на ее стороне. Судьба, как всегда, решает подшутить над Андромедой. Беллатрикс открывает глаза. Это происходит мгновенно — без сонного моргания, без привычного прищуривания. Ее взгляд острый, ясный и абсолютно спокойный, словно она не спала, а просто ждала. Она поворачивает голову в сторону двери, и ее губы трогает ленивая, чуть насмешливая улыбка. — Чего тебе, Энди? — голос Беллы низкий, хрипловатый со сна, но в нем нет ни тени удивления или стеснения. Она смотрит на младшую сестру так, будто та застала ее за чтением книги, а не в постели с голой Грейнджер. Андромеда открывает рот, потом закрывает. Затем снова открывает. — Я… — начинает она, и голос ее предательски срывается на фальцет. Она прочищает горло, чувствуя, как ее щеки заливаются краской, которая, кажется, видна даже в темноте. — Мне… мне нужно зелье от похмелья, — глаза Энди испуганно бегают, перескакивая с лица Беллы на плечо Гермионы, на ее руку, на разметавшиеся каштановые пряди, и снова обратно на Беллу, которая даже не шевелится. — Я просто… голова болит, я подумала, что у тебя есть… Она замолкает, поняв, что несет какую-то чушь. Беллатрикс вздыхает — тяжело, с легким раздражением человека, которого отвлекли от важного дела. Она очень осторожно, с почти кошачьей грацией, начинает высвобождаться из объятий Гермионы. Пальцы Грейнджер, сжатые в кулак на животе Беллы, дергаются, пытаясь удержать ее, но Беллатрикс мягко перехватывает ее запястье и аккуратно кладет руку девушки обратно. Гермиона что-то бормочет во сне и переворачивается на другой бок, зарываясь лицом в подушку. — Во имя Мерлина, — шипит Беллатрикс, — почему ты не могла спросить об этом у домового эльфа?! Она садится на кровати, отбрасывая сбитую простыню в сторону, и Андромеда издает сдавленный, истерический писк. Беллатрикс совершенно обнажена. Она сидит на краю кровати с прямой спиной, и ее черные волосы тяжелыми прядями падают на грудь, скрывая часть, но не всю. Ее кожа светится в утреннем полумраке, и на плечах, на шее, на ключицах алеют свежие следы — отчетливые засосы, следы пальцев, легкие царапины, оставленные ногтями. Картина настолько вызывающая, настолько интимная и откровенная, что Андромеда чувствует, как ее лицо вспыхивает пожаром. Беллатрикс встает, абсолютно не стесняясь своей наготы. Она тянется, как кошка, расправляя плечи, и с хрустом поворачивает голову, разминая шею. Ее движения плавные, уверенные, в них нет ни капли смущения или неловкости. Она чувствует себя королевой, которая не обязана оправдываться за то, что делает в собственной спальне. Даже перед младшей сестрой. Проследовав к комоду, она принимается рыться в ящике с характерным звоном флаконов и стеклянных склянок, а Андромеда продолжает стоять у двери, чувствуя себя школьницей, случайно зашедшей в раздевалку старшеклассниц. — Боже, Белла! — выдыхает Энди, прикрывая глаза ладонью. — Ты могла бы хотя бы надеть трусы… Беллатрикс фыркает, не оборачиваясь. Она продолжает рыться в комоде, что-то там перекладывая и отодвигая. — С каких пор ты стала такой ханжой, Энди? — она поворачивается, сжимая в руке небольшой пузырек с оранжевой жидкостью, которая ярко светится даже в полутьме. — Вообще-то, это ты завалилась в мою спальню, а не я пришла к тебе в гости. Если тебя так смущает вид моего тела, возможно, тебе стоит научиться стучаться? Она швыряет пузырек в сторону Андромеды, и та ловит его дрожащими руками. — Это Сонный покой, — поясняет Беллатрикс, уже возвращаясь к кровати. — Пара капель в чай, и через час от твоей головной боли не останется и следа. Только не наливай больше двух капель, если не хочешь проспать до следующей пятницы. Андромеда смотрит на пузырек, потом на сестру, которая уже снова ныряет под одеяло, притягивая к себе полусонную Гермиону. Ведьма что-то недовольно бормочет, но тут же прижимается к Беллатрикс, утыкаясь носом в ее шею и обвивая ее руками. — Белла… — тихо начинает Энди, чувствуя, что ей нужно сказать хоть что-то, чтобы разрядить ситуацию. — Да? — Беллатрикс приподнимает бровь, глядя на сестру поверх головы Гермионы. — Ты… вы… — Андромеда мнется и машет рукой в воздухе, пытаясь сформулировать мысль. — Это серьезно? Вы помирились? — Очень серьезно. А теперь иди, Энди. Налей себе чаю, выпей зелье. И, ради Мерлина, постарайся не шуметь — у нас вчера был долгий вечер. — Ладно, — вздыхает Андромеда, сжимая в руках пузырек. — Но я все еще думаю, что ты могла бы надеть трусы. Беллатрикс усмехается, и в этой усмешке столько тепла, сколько Энди не слышала уже много лет. — Не могла, — отвечает она. — Они были слишком далеко. Энди закатывает глаза и выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. На ее губах появляется улыбка. Она не знает, что ждет их впереди. Но она знает, что, что бы ни случилось, ее сестра и Гермиона нашли друг друга. Они будут в порядке. И это, наверное, самое главное.