Черные ласточки

Сознание возвращается к ней медленно и тяжело. Картинки воспоминаний рвано сменяют друг друга, словно зажеванная видеопленка, которую кто-то пытается перемотать, но она распадается на фрагменты, которые невозможно собрать в единое целое. Беллатрикс чувствует, как ее тело ломит, и каждая клетка протестует против того, чтобы существовать. Она лежит на кровати, и вокруг пахнет лавандой и знакомыми горькими духами. Белла с трудом переворачивается на бок, и каждое движение дается ей с таким усилием, как будто она учится заново управлять своим телом. Позвоночник простреливает боль, мышцы дрожат, и она чувствует, как пот выступает на лбу, когда она пытается просто повернуть голову. Она не знает, сколько времени прошло, но чувствует себя так, будто ее тело не принадлежит ей. Как будто кто-то одолжил его на время и вернул в разобранном состоянии. Ее взгляд падает на спящую рядом Нарциссу. Черты лица младшей сестры подрагивают даже во сне, и между бровями залегла тревожная складка — та самая, которая появлялась у Цисси, когда она волновалась. Ее волосы, обычно идеально уложенные, сейчас растрепаны и разметались по подушке. Она выглядит уставшей и изможденной, и Белла видит, как темные круги залегли под ее глазами. Беллатрикс с трудом подавляет тяжелый вздох. Ее маленькой Цисси снова пришлось прийти на помощь своей непутевой старшей сестре. Сколько раз это уже было? Сколько раз Нарцисса вытаскивала ее из дерьма, рискуя собственной репутацией и безопасностью своей семьи? Белла протягивает руку — медленно, осторожно, боясь разбудить сестру, — и осторожно убирает прядь волос с лица Нарциссы, пряча ее за ухо. Ее пальцы касаются теплой кожи, и она чувствует, как Цисси вздыхает во сне, и ее лицо становится спокойнее. Белла смотрит на сестру и чувствует, как внутри нее поднимается волна благодарности, смешанной с виной. Глаза Малфой распахиваются, и в них проскальзывает тревога, которая тут же сменяется облегчением. Она осторожно тянется к Беллатрикс, которая уже пытается приподняться на локтях, и ее рука ложится на плечо Беллы, словно проверяя, что та реальна. — Белла, ты очнулась, — в голосе Нарциссы слышится облегчение, смешанное с усталостью, и она протягивает руку, касаясь лба сестры, проверяя, нет ли жара. Ее пальцы холодные, и Белла вздрагивает от прикосновения. — Ты была без сознания почти несколько часов. Я уже начала думать, что… — Сколько времени прошло с Кровавой луны, Цисси? — ее глаза лихорадочно блестят в темноте. — Как долго меня не было? — Почти две недели, — Нарцисса сжимает ее руку, и Белла чувствует, как ее пальцы дрожат. — Белла, ты должна… — Дерьмо! — Беллатрикс отпускает руку сестры и резко вскакивает с кровати, чувствуя, как адреналин, который она не чувствовала все это время, вдруг вскипает в крови, заставляя ее двигаться. — Мне нужно идти. Я не могу терять время, я… Она не успевает договорить. Ее накрывает приступ дурноты и слабости — такой сильный, что мир вокруг начинает кружиться, раскалываясь на части. Не удержавшись на ногах, Белла с ругательствами приземляется на четвереньки. Мир продолжает вращаться, и она чувствует, как к горлу подкатывает тошнота, которую она с трудом подавляет. Ведьму просто выворачивает от собственной беспомощности, от этой слабости, от того, что она не может встать. Но Нарцисса, как всегда, оказывается рядом. Рука сестры бережно ложится на спину, и ее пальцы пробегают вдоль позвоночника Беллатрикс, словно пытаясь успокоить ее. — Белла, послушай меня, — голос Нарциссы звучит мягко, но в нем слышится сталь. — Перемещения между реальностями всегда большой стресс для организма. Твое тело не успело адаптироваться. Тебе нужно отдохнуть и восстановить силы. Ты не можешь идти сейчас, ты едва стоишь на ногах. Мир продолжает вращаться, словно адская карусель, и Белла почти не слышит голос сестры. Ей приходится лечь на пол, упираясь лбом в прохладный деревянный пол, и досчитать до десяти, чтобы успокоиться, не дать панике и тошноте взять верх. Пол холодный, и это помогает ей немного прийти в себя. Она считает: один, два, три… Воздух входит в легкие, выходит, и мир постепенно перестает кружиться. Четыре, пять, шесть… Тело начинает слушаться, и дрожь уходит из рук. Семь, восемь, девять… Сердце начинает биться ровнее. Когда тошнота немного отступает, и Беллатрикс поднимает голову, глядя на сестру. Ее глаза все еще мутные, и она облизывает сухие потрескавшиеся губы. — Ты рассказала ей? — спрашивает Белла, и голос ее звучит хрипло. — Пожалуйста, выпей это, — в руке Нарциссы появляется бокал со светло-зеленой жидкостью, которая пахнет травами. — Выпей, и мы обо всем поговорим. Обещаю. Привалившись спиной к основанию кровати, Белла вытягивает руку и забирает стакан. Зелье оказывается на удивление прохладным и приятным, мягко обволакивает горло и уменьшает тошноту. Она чувствует, как оно разливается по телу, успокаивает мышцы и заставляет сердце биться ровнее. Беллатрикс выпивает его в четыре больших глотка и оставляет бокал, глядя на сестру. Нарцисса сидит на ковре рядом с ней и машинально растирает тонкие пальцы, прокручивая кольца, словно собирается с мыслями. Сестра нервничает, и это верный знак, что что-то определенно точно пошло не так. Глаза Беллатрикс опасно сужаются. — Цисси? — голос Беллы звучит напряженно. — Что случилось? — Мне не удалось поговорить с Гермионой, Белла, — Нарцисса бережно накрывает ее руку своей, словно пытаясь смягчить свои слова. — Она не ответила ни на одно из моих писем. Я связалась с мистером Поттером и рассказала ему обо всем, но… Малфой говорит что-то еще, но Белла ее уже не слушает. Гермиона не ответила на письма, и она так и не узнала правду. Она все еще думает, что Беллатрикс предала ее, чтобы вернуть Волан-де-Морта. Она все еще ненавидит ее. Белла чувствует, как кровь приливает к лицу, и сердце начинает биться быстрее. Она должна все исправить, и сделать это немедленно. Она должна найти ее. Должна объяснить. Должна заставить ее выслушать и понять. — А еще мне пришло вот это, — слова Нарциссы вырывают ее из потока мыслей, и ведьма переводит взгляд на сестру, которая протягивает ей распечатанный конверт. — Здесь не было имени отправителя или обратного адреса, но почерк точно принадлежит ей. Забрав из рук сестры конверт и записку, Белла быстро пробегает глазами по строчке текста. «Это кольцо Беллатрикс. Я полагаю, мне стоит вернуть его вам». Белла переворачивает конверт, из которого выпадает серебряное кольцо с синим камнем. Оно с глухим стуком катится по полу, исчезая где-то под кроватью. Беллатрикс тяжело выдыхает через нос. Девчонка вернула кольцо. Она разорвала последнюю ниточку связи между ними, и Белла не сможет ее найти. Ведьма чувствует себя загнанной в ловушку. Больше всего на свете она хочет немедленно сорваться с места и броситься на поиски Гермионы. Она уверена, что найдет раздражающую гриффиндорку везде, где бы она ни пряталась. Даже если ради этого ей придется пережить сотню пощечин от разъяренной Андромеды, косые взгляды Поттера и брезгливое поджимание губ Нарциссы. Беллатрикс готова отправиться даже в чертову Австралию и завалиться в дом родителей Гермионы, чтобы ждать ее там. С этими мыслями ведьма поднимается на ноги, держась за кровать, и чувствует, как мир снова начинает кружиться, но она заставляет себя стоять. Она должна идти. Должна исправить все то дерьмо, которое натворила. — Где моя палочка, Цисси? — ее голос звучит резко. — Мне нужно идти. Сейчас же. — Беллатрикс, — младшая сестра вырастает перед ней, словно каменное изваяние, и крепко хватает ее за плечи, заглядывая в глаза. — Ты не можешь сейчас уйти. Ты должна находиться здесь, пока твое дело не рассмотрит Визенгамот. Я немедленно свяжусь с мистером Поттером, и мы направим обращение… — Нет! — Белла отталкивает сестру, делая шаг в сторону двери. — Ты не понимаешь, я должна найти ее, я должна все исправить, пока не стало слишком… Она не успевает завершить фразу. Невербальное обездвиживающее заклинание, вырвавшееся из палочки Нарциссы, заставляет ее рухнуть на пол. Белла падает на колени, чувствуя, как ее тело становится чужим, непослушным. Она пытается пошевелиться, но не может. Нарцисса подходит к ней и опускается на колени рядом с ее неподвижным телом. — Послушай меня внимательно, — в голосе Малфой появляются стальные нотки. — Ты больше не можешь вести себя как безрассудная взбалмошная идиотка. На кону стоит репутация моей семьи, которую уже и так достаточно потрепали во всех желтых газетах магического мира. Сейчас ты приходишь в себя, я отправляю письмо Поттеру, и через несколько дней твое дело рассмотрит Визенгамот. Тон сестры не смягчается. Она говорит жестко, властно, как когда-то говорила их мать. — Ты предстанешь перед судом, дашь показания, позволишь им залезть в твои воспоминания — да черт возьми, куда угодно, лишь бы доказать, что ты не преследовала цели вернуть Волан-де-Морта. Ты будешь вести себя настолько вежливо и безукоризненно, насколько возможно. И когда тебя оправдают, так и быть, я помогу тебе в поисках девчонки. Ты поняла меня, Белла? Белла лежит на полу, ощущая щекой жесткий ворс ковра. Она хотела бы ответить что-то, но ее рот запечатан. Она смотрит на сестру, и в ее глазах — столько всего, что она никогда не сможет выразить словами. Отчаяние, гнев, страх, любовь — все смешивается в один коктейль, который обжигает горло, горечью стекая вниз. Нарцисса гладит ее по голове, и пальцы сестры зарываются в ее спутанные волосы. — Прости меня, Белла, — шепчет Нарцисса. — Я знаю, как тебе тяжело, но мы должны сделать это. Должны поступить правильно. Мы справимся с этим вместе. Я обещаю.

***

Ночь Кровавой луны, 12 дней назад В войне не бывает победителей — только выжившие. Гермиона Грейнджер знает об этом как никто другой. Она видела смерть слишком близко и слишком часто. Война оставляет глубокие уродливые шрамы на каждом, и девушке кажется, что она давно стала одним сплошным рубцом — рваным, воспаленным, который никогда не заживет до конца. Ее сердце уже перестало биться так, как раньше, и теперь просто механически стучит, напоминая ей, что она все еще жива. Тук-тук-тук. Гермиона сидит на скамье рядом с Невиллом, которому оказывают помощь колдомедики, и нервно крутит салфетку в пальцах, превращая ее в уродливый бумажный комок, который, кажется, вот-вот разорвется от ее напряжения. Она смотрит на его ногу, замотанную в бинты, на его бледное лицо, на то, как он морщится от боли, когда целитель касается поврежденного места. Невилл улыбается ей, пытаясь казаться бодрым, но она видит, что его губы дрожат, и он сжимает зубы, чтобы не застонать. — Ты как? — хриплый голос Невилла вырывает ее из мыслей. — Выглядишь так, будто тебя переехало стадо гиппогрифов. — Я в порядке, — отвечает она, и эта ложь слетает с губ сама собой. Как можно признаться в том, что внутри тебя — пустота, что ты потеряла все, что у тебя было, и не знаешь, как жить дальше? Она ощущает холод, который разливается по телу, добирается до костей, вымораживает все, что еще оставалось живым. Гермиона смотрит на Невилла, на его улыбку, которая должна была бы придать ей сил, но почему-то только делает больнее. Она думает о том, что он заплатил за эту победу. Что все они заплатили. И что никто не сможет вернуть то, что было потеряно. Вокруг — гул голосов, смех, восторженные возгласы и стоны боли, которые сливаются в один фоновый шум. Кто-то обнимается, кто-то плачет, кто-то просто сидит и смотрит в одну точку, не в силах осознать, что все закончилось. Рон уже что-то ест — она видит, как его челюсти двигаются, и он жует, не чувствуя вкуса, просто чтобы занять руки. Гарри сидит рядом с Джинни, и их пальцы переплетены, и она видит, как он смотрит на нее. Нимфадора ожесточенно рассказывает что-то Грюму, жестикулируя, и ее волосы меняют цвет с розового на красный и обратно — она тоже не может успокоиться. Снейп куда-то ушел вместе с Кингсли еще полчаса назад, и Гермиона не знает, когда они вернутся. Откровенно говоря, она и не уверена, что хочет знать. Чем дольше Гермиона находится здесь, тем больше она понимает: она не принадлежит этому месту. Гул чужих голосов становится просто невыносимым, и на нее давит пространство — стены сдвигаются, проходы становятся уже, потолок опускается, и ей кажется, что она задыхается. Девушка смотрит на лица людей, улыбки и слезы, и чувствует себя чужой. Как будто она наблюдает за всем этим сквозь толстое, мутное стекло, которое отделяет ее от мира. Она видит каждую деталь — морщинки у глаз Гарри, капли пота на лбу Рона, дрожащие пальцы Джинни, — но не чувствует ничего. С отчетливой ясностью Грейнджер понимает: она должна уйти. Чтобы не сойти с ума и не разбиться вдребезги об эту реальность, которая, кажется, не оставляет ей места. Она должна уйти. И хотя оцепление с министерства магии еще не сняли, у нее остается лазейка — через крошечную комнатку в библиотеке. Путь туда неблизкий, но Гермиона знает его наизусть. Она пользовалась им сотни раз, когда хотела побыть одна, когда ей нужно было спрятаться от людей. Отбрасывая смятую салфетку в сторону, девушка поднимается. Ноги слегка подкашиваются, но она заставляет себя стоять. Она смотрит на Лонгботтома, и его лицо удивленно вытягивается. — Гермиона, ты куда? — встревоженно спрашивает Невилл. — Тебе нужно отдохнуть. — Я… мне нужно… поправляйся, Невилл, — невпопад отвечает Грейнджер, продолжая идти вперед. — Я вернусь. Она не ждет ответа. Бесшумной тенью девушка лавирует между смеющимися людьми, просачиваясь в коридор, и каждый шаг дается ей с трудом, как будто она идет по битому стеклу. Она слышит, как кто-то зовет ее по имени, но не оборачивается. Тишина в коридоре обрушивается на нее, как спасительный глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Грейнджер решает использовать лестницу вместо лифта, чтобы не привлекать внимания, и с силой толкает тяжелую деревянную дверь, ведущую к ступеням. Лестничный пролет встречает ее запахом сырости, обилием паутины и тусклым светом магических фонарей — очевидно, это не самая популярная локация среди сотрудников министерства. Вряд ли кому-то придет в голову искать ее здесь. Гермиона начинает подъем, считая ступени, и просто радуется блаженной пустоте в своей голове. Десять, двадцать, тридцать — она чувствует, как ноги начинают болеть, но продолжает идти. Сорок, шестьдесят, восемьдесят, сто — и она просто двигается вперед, проводя кончиками пальцев по холодным каменным стенам. Мысли заползают в голову, словно ядовитые змеи, и скручиваются там в тугой клубок. Девушка едва не спотыкается, когда в голову приходит очевидное: ей больше некуда идти. Ее дом сгорел, она сама сожгла его. Она стояла и смотрела, как пламя пожирает все, что у нее было, и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Все, что осталось, — пепел и воспоминания. Она горько усмехается, стирая со лба капельку пота. А где теперь твой дом, Гермиона Грейнджер? Он рядом с твоими родителями, которым ты безжалостно стерла память, а потом ворвалась в их жизнь, словно дикий тайфун, но только лишь для того, чтобы исчезнуть вновь? Он рядом с твоими друзьями, которых ты обманывала все это время, и которым явно будет лучше без тебя? Или он рядом с женщиной, которую ты полюбила и навечно заперла в изнанке, чтобы спасти мир? Ответа нет. Только тишина, которая давит на уши, и собственное дыхание, которое кажется оглушительным. Когда Гермиона выходит из министерства, холодный ноябрьский ветер тут же бьет в лицо, обжигает кожу, заставляя глаза слезиться. Она плотнее запахивается в мантию и стоит так несколько минут, чувствуя, как ветер треплет волосы. Вокруг — ночной Лондон, тихий, пустой, почти безлюдный из-за проведенной эвакуации гражданских. Где-то вдалеке слышен гул машин, и этот звук кажется ей призрачным, почти нереальным. Теперь Гермиона отчетливо понимает, что ей нужно делать. Она больше не хочет принадлежать этому миру. Она больше не хочет быть Гермионой Грейнджер, героиней войны, спасительницей, той, кто всегда знает, что делать. Она хочет просто исчезнуть. Стать никем. Раствориться в толпе, забыть все, что было, начать все заново. Она делает шаг вперед, и ветер бьет в лицо, смахивая невольно выступившие слезы. Впереди — самое сложное.

***

Номер, который она снимает где-то в захолустье Лондона, совсем крошечный и убитый — обои желтые, с пятнами, которые, наверное, помнят еще прошлый век, половицы скрипят при каждом шаге, а единственная лампа над кроватью мигает, как будто вот-вот перестанет работать. Но тут приятно пахнет свежевыстиранным бельем, а администратор отеля — пожилой мужчина с добрыми, уставшими глазами — не задает лишних вопросов, когда она протягивает ему наличные за два дня вперед. Гермиона проходит вглубь маленькой комнаты, бросая на кровать огромный пакет из Tesco. В нем — большой походный рюкзак, несколько пар сменной одежды и белья и гигиенические принадлежности. Все это она купила несколько часов назад в круглосуточном магазине, потому что своих вещей у нее не осталось. Девушка проводит кончиком пальца по шнуркам новеньких кроссовок — белых, без единого пятнышка, еще пахнущих резиной и магазином, — и думает о том, как странно владеть всем и ничем одновременно. У нее есть рюкзак, есть одежда, есть немного денег, которые она сняла с карты, но нет ничего, что связывало бы ее с прошлой жизнью. Нет фотографий, книг или старых писем. Только чистое, пустое начало, которое кажется ей одновременно освобождающим и пугающим. Бойлер в ванной лениво плюется едва теплой водой, и струи льются с перебоями, но и этого ей оказывается достаточно, чтобы смыть с себя грязь и пыль, оставшиеся после сражения. Ручейки темной воды стекают в канализацию, словно унося вместе с собой все то, что случилось за эти дни. Гермиона стоит под душем, уткнувшись лбом в холодный кафель, и чувствует, как вода стекает по ее спине. Она не знает, сколько времени проходит — минута, пять, десять. Она просто стоит и дышит, чувствуя, как постепенно возвращается способность думать. Свои старые вещи девушка безжалостно комкает и отправляет в мусорное ведро — они пахнут дымом, кровью и чем-то еще, что она не может определить. Джинсы, которые она носила в битве, рубашка, на которой остались следы ее крови и помада Беллы, чужая мантия, которую Северус накинул ей на плечи. Она больше не хочет их видеть. Она хочет забыть, что они когда-либо существовали. Она собирает рюкзак, набивая его новыми вещами, и думает о том, что никогда не была хороша в прощаниях. Кто-то сочтет ее поступок глупым истеричным побегом, кто-то — позорной капитуляцией от наступившей реальности, кто-то — порывом израненной души. Правда в том, что Гермионе, кажется, впервые в жизни плевать на то, кто и что подумает. Она просто знает, что должна уехать, потому что больше не может оставаться здесь и пытаться вернуться к прежней жизни. Потому что Гермионы Грейнджер — той, которую знали ее друзья, — больше не существует. Она умерла уже минимум два раза — первый раз в пожаре, второй — тогда, у арки смерти, когда она смотрела, как завеса смыкается за спиной Беллатрикс. Закончив со сборами, девушка спускается на ресепшен и будит администратора — он дремал за стойкой, положив голову на руки, и его храп тихо разносился по пустому холлу. Она осторожно касается его плеча, и он вздрагивает, открывая глаза. — Простите, что разбудила, — говорит Гермиона, и голос ее звучит мягко, почти виновато. — Мне нужны ручка и бумага. Если можно. Сонный пожилый мужчина, широко зевая, вручает ей старую ручку с логотипом отеля и четыре листа пожелтевшей от времени бумаги. Гермиона невесело усмехается, думая про себя, что этого ей будет недостаточно, но с благодарностью забирает все и поднимается в номер. Что ж, значит, придется обойтись без долгих прощаний. Следующие несколько часов она пишет письма — короткие, длинные, трогательные и сухие. В каждом из этих писем она благодарит своих друзей за то, что были рядом с ней, и просит не волноваться. Гермиона пишет, что уезжает на неопределенное время, чтобы переварить произошедшее и разобраться в себе. И это одновременно не совсем правда и не совсем ложь. Она не знает, захочет ли вернуться. Сможет ли вернуться в Лондон хоть когда-нибудь. Она пишет Гарри — коротко, сухо, без лишних эмоций. Она пишет, что благодарна ему за все, что он сделал, за его дружбу, за его веру, за то, что он всегда был рядом, даже когда она этого не заслуживала. Пишет, что любит его как брата и что он не должен винить себя ни в чем. Она пишет Рону — теплее, мягче, с благодарностью за его доброту, за его защиту, за его смех, который всегда поднимал ей настроение. Пишет, что надеется, что он найдет свое счастье — настоящее, без оглядки на прошлое. Она пишет Джинни, Тонкс, Энди и Теду, Сириусу и, конечно же, Снейпу — короткая записка, в которой она благодарит его за все, что он сделал, и говорит, что он был прав: ей нужно было держаться подальше от Беллы. Часы показывают половину пятого утра, когда все письма уже написаны и упакованы в конверты. Все, кроме одного. Гермиона тянется за последним конвертом и пишет короткую записку: «Это кольцо Беллатрикс. Я полагаю, мне стоит вернуть его вам». Она снимает с пальца серебряное кольцо, которое последний раз блестит в свете тусклой отельной лампы, и кладет его в конверт. Вот и все. Официально все закончилось. Ее история с Беллатрикс, начавшаяся еще восемь лет назад, закончилась. Рука машинально тянется к пачке сигарет, и девушка подхватывает ее, выходя на балкон. Кажется, за эту ночь она скурила уже пять или шесть сигарет, но ей глубоко плевать. Щелчок зажигалкой — новая затяжка — и горький дым заполняет ее полностью, словно вытесняя все мысли и чувства. Отвратительная, неприятная привычка, пагубная зависимость, от которой она так и не смогла избавиться. Гермиона курит и думает о том, что это, кажется, единственное удовольствие от жизни, которое у нее теперь осталось. Докурив до половины, она тушит сигарету о перила балкона и зарывается пальцами в волосы. Остался последний, самый тяжелый пункт ее плана. Звонок родителям. Она достает телефон и смотрит на экран, чувствуя, как пальцы дрожат. Номер матери набран, но она не нажимает кнопку вызова. Она стоит на балконе, в темноте, с телефоном в руке, и не знает, что сказать. Как объяснить им, что она не может вернуться? Как сказать им, что она больше не та, кем была? Она нажимает кнопку. Каждый гудок отдается в груди глухим, тяжелым ударом, и она чувствует, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть от волнения. — Гермиона? — голос матери звучит встревоженно. — Дочка, ты в порядке? Где ты? Мы так волновались, ты не звонила несколько дней, мы… — Мама, все хорошо, — перебивает Гермиона, и голос ее звучит ровно, хотя внутри все дрожит. — Мы победили. Все закончилось. Волан-де-Морт… он больше не вернется. — Слава богу, — Джин выдыхает, и в ее голосе слышится облегчение. — А ты? Ты в порядке? Ты не ранена? Ты звучишь очень грустно. — Я в порядке, — говорит Гермиона, и это ложь, которую она произносит так легко, как будто практиковалась годами. — Я просто… мне нужно время, мама. Мне нужно побыть одной. — Что случилось, дочка? — голос матери становится мягче, почти умоляющим. — Ты можешь рассказать мне. Я здесь. Я всегда здесь для тебя. Гермиона закрывает глаза и чувствует, как слезы подступают к глазам. Она хочет сказать ей правду. Хочет рассказать о Беллатрикс, о том, как она смотрела, как та исчезает. Хочет сказать, что она сломана, что она не знает, как жить дальше. Но она не может. Не сейчас. — Белла… ушла, — говорит она, и голос ее срывается. — Она ушла, и я не могу… я не могу вернуться. Не сейчас. — Дочка, приезжай к нам, — говорит мать, и в ее голосе слышится такая боль, что у Гермионы сердце разрывается. — Мы будем рядом. Мы поможем тебе. Ты не должна проходить через это одна. — Я знаю, — шепчет Гермиона. — Но мне нужно время, мама. Мне нужно побыть одной. Разобраться в себе. Я не могу быть с вами в таком состоянии. Мне нужно время, чтобы понять, что я хочу делать дальше. Я не могу притворяться, что все хорошо, когда внутри все разваливается. — Ты не должна притворяться, — настаивает Джин. — Ты можешь быть собой. Мы примем тебя любой. — Я знаю, — повторяет Гермиона, и слезы текут по ее щекам. — Я люблю вас. Очень. И я обещаю, что буду звонить и писать вам так часто, как смогу. Просто… дайте мне время. — Конечно, милая, — говорит мама, и ее голос становится немного тверже. — Мы будем ждать. Мы всегда будем ждать тебя. И если тебе что-то понадобится, если ты передумаешь, если ты захочешь приехать — мы будем здесь. Всегда. — Спасибо, мама, — отвечает Гермиона, проглатывая ком в горле. — Я позвоню вам завтра. Обещаю. Она заканчивает звонок, и несколько секунд просто стоит на балконе, чувствуя, как холодный ветер бьет в лицо. Она смотрит на небо, на звезды, которые начинают бледнеть перед рассветом, и думает о том, что, наверное, это и есть начало чего-то нового. Или конец. Она не знает. Гермиона заходит в номер, закрывает дверь и садится на кровать, чувствуя, как усталость наваливается на нее.

***

Она не помнит, как заснула. Просто провалилась в темноту, которая была глубже и спокойнее всего, что она чувствовала за последние дни. Будильник на телефоне разрывает тишину резким, пронзительным звонком, и Гермиона подскакивает на кровати, не понимая, где находится. Несколько секунд она смотрит на обои с желтыми пятнами, на мигающую лампу, на рюкзак, стоящий у двери, и постепенно осознает — она в отеле. И она уезжает. Сегодня. В комнате серо и холодно — утренний свет едва пробивается сквозь дешевые шторы, оставляя на полу бледные прямоугольники. Гермиона садится, чувствуя, как тело ломит от усталости, и проводит рукой по лицу, пытаясь прогнать остатки сна. Голова тяжелая, как будто налита свинцом, во рту — привкус горечи и пепла, который не проходит даже после того, как она прополаскивает рот водой из-под крана. Она спускается в ресторан отеля — крошечное помещение с тремя столиками, покрытыми клетчатыми скатертями, и буфетом, на котором стоит несколько подносов с едой. Пахнет жареным маслом и дешевым кофе — таким горьким, что, кажется, можно растворить в нем ложку. Гермиона машинально пережевывает невкусный завтрак — сэндвич с сухим хлебом и пластиковым сыром, который почти не имеет вкуса, — запивая его паршивым кофе, который обжигает горло. Она почти не чувствует вкуса. Она почти не чувствует ничего. Только пустоту, которая разливается внутри, заполняя каждую клеточку тела. Подхватив тяжелый рюкзак — он давит на плечи, напоминая о том, что все ее вещи теперь умещаются в одном месте, — девушка выходит из отеля. Утренний воздух холодный, влажный, с запахом выхлопных газов и мокрого асфальта. Она делает глубокий вдох, и легкие наполняются этим воздухом, который пахнет Лондоном — городом, который она когда-то любила, который когда-то был ее домом. Она убеждается, что ее никто не видит, и аппарирует к ближайшему отделению совиной почты — старому, облупившемуся зданию, которое она помнит еще со школьных лет. У нее остается немного времени до вылета, и она тратит его на то, чтобы отправить письма. Совы — большие, сонные, сидящие на жердочках в полумраке — берут конверты и вылетают в серое утреннее небо, унося с собой последние ниточки, связывающие ее с прошлой жизнью. Гермиона смотрит, как они исчезают в облаках, и чувствует, как внутри что-то обрывается. Она решает прогуляться по утреннему магическому Лондону перед тем, как его покинуть. Она идет по улицам, которые знает наизусть, и чувствует себя туристом — странное, нереальное ощущение, как будто она смотрит на город через толстое стекло. Вот магазин, где она покупала книги в школьные годы. Вот кафе, где они с Гарри и Роном пили сливочное пиво после окончания войны. Вот улица, по которой она бежала, когда ей было десять и весь мир казался ей простым и понятным. Все это выглядит знакомым, но чужим, как декорации на сцене, в которых она больше не играет. Она идет мимо людей, которые спешат по своим делам, и думает о том, что они никогда не узнают, кто она. Что они никогда не узнают, через что она прошла. Для них она просто еще одна девушка с рюкзаком, которая идет по улице. И это странно освобождает — быть никем. Быть просто тенью, которая проходит мимо, не оставляя следов. Она вызывает такси — старый черный кэб, который останавливается у обочины с кашляющим звуком двигателя. Гермиона садится на заднее сиденье и называет адрес аэропорта. Водитель — пожилой мужчина с зелеными глазами — кивает и трогается с места, не задавая лишних вопросов. Она сжимает в руке паспорт с заранее купленным билетом в один конец. Билетом, который отвезет ее сначала в Лос-Анджелес, а потом — на Гавайи. Она не может объяснить, почему выбрала именно это место. Может быть, потому что там тепло. Может быть, потому что там море. Может быть, потому туда ее однажды возили родители. Одно Гермиона знает точно: там почти нет волшебников, и вероятность того, что ее узнают, близка к нулю. В аэропорту она проходит регистрацию, сдает рюкзак в багаж, проходит досмотр. Люди вокруг говорят на разных языках, смеются, плачут, прощаются. Гермиона чувствует себя отстраненной, как будто все это происходит с кем-то другим. Она находит свой выход, садится в кресло у окна и смотрит, как за стеклом взлетают и садятся самолеты. Через час она будет на борту одного из них. Через сорок восемь часов — в другом мире. Когда объявляют посадку, она поднимается, подходит к трапу и оглядывается назад. Последний раз она видит Лондон — серое небо, бетон, людей, которые спешат по своим делам. Она не знает, вернется ли когда-нибудь. Захочет ли вернуться. Грейнджер загружается в самолет и наконец выдыхает. Сиденье жесткое, но она не чувствует дискомфорта. Она смотрит в иллюминатор, видит, как земля медленно уходит из-под ног, как город становится маленьким, потом крошечным, потом исчезает в облаках. Она не плачет. Она не знает, есть ли у нее еще слезы. Она просто смотрит вперед и думает о том, что, возможно, где-то там, на краю света, она сможет найти себя.

***

Полтора месяца после Кровавой луны Его тяжелые шаги гулко отдаются в коридорах министерства, и он даже не старается смягчить свою походку — пусть слышат, пусть знают, что глава Аврората устал до предела. Мальчик-который-выжил, муж Джинни Уизли, отец маленького Джеймса и Гарри Поттер идет в свой кабинет, ощущая себя просто Человеком-который-смертельно-устал. Сегодня, наконец, прошло финальное слушание Визенгамота по делу Беллатрикс Лестрейндж, которое длилось около десяти часов. Несмотря на то, что сама подсудимая вела себя удивительно адекватно для ее обычного поведения, заседание вышло неимоверно тяжелым. Чужие голоса, крики, гам, бесконечное перелистывание страниц и просмотр воспоминаний — все это превратилось в огромный, отвратительный ком, который едва не подмял его под себя. Гарри чувствует себя так, будто на его голову надели тяжелый металлический обруч, который продолжает сжиматься с каждой секундой. Глаза щиплет от усталости, и он потирает их под очками, ощущая, как под веками пульсирует боль. Больше всего он мечтает только об одном — оказаться дома, рядом с женой и сыном, и забыть об этом чертовом дне. Осталось только занести документы в кабинет, и можно отправляться. Поттер останавливается перед закрытой дверью, снимая сложные защитные чары, и, едва сделав первый шаг, понимает, что он не один. В кабинете темно, и темнота внезапно делает шаг ему навстречу, обретая форму. Вполне конкретную форму вполне конкретной женщины. Которую он предпочел бы никогда больше не видеть. Но судьба, очевидно, была к нему весьма безжалостна. Что ж, придется выдержать и это испытание. Взмахнув палочкой, Гарри зажигает освещение, и желтоватые блики выхватывают из темноты резкие черты лица нежданной гостьи. — Не надо, Лестрейндж, — Гарри устало закатывает глаза, проходя за свой рабочий стол и падая в кресло. Он чувствует, как пружины проседают под его весом, и на секунду закрывает глаза, позволяя себе просто посидеть в тишине. — Блэк, — машинально исправляет его темная ведьма. — Чего? — Я вернула свою фамилию, — говорит Белла, и Гарри замечает, как она чуть заметно выпрямляется, как будто это имеет для нее значение. Как будто он должен это знать. — А похоже, что мне не насрать? — огрызается Поттер, открывая ящик с документами и делая вид, что ищет что-то важное. — Я знаю, что тебе нужно, и нет, мне нечего тебе сказать. — Вот как? — Беллатрикс язвительно приподнимает бровь и без приглашения опускается на противоположное кресло с видом человека, который никуда не собирается уходить. — Я надеялась, что маленькие львята знают друг про друга все. Значит, все же доверие не безгранично? — Я понятия не имею, куда делась Гермиона, — Поттер чувствует, как в нем начинает закипать злость, и сжимает кулаки под столом. — Никто из нас не видел ее после битвы. Она просто исчезла, словно растворилась в воздухе, прислав всем дурацкие письма с извинениями. И благодарить за это стоит только тебя. — Смелое заявление для того, кто был достаточно хреновым другом. Гарри дергается, словно ему влепили пощечину, и откидывается в кресле. Он знает, что чертова ведьма права. Знал это все эти полтора месяца, когда просыпался по ночам и думал о том, где Гермиона, почему она не написала и не дала о себе знать. Он знает, что мог сделать больше. Мог остановить ее. Мог заставить остаться. Он откидывается в кресле, снимает свои круглые очки и устало кладет их на стол, растирая переносицу. Глаза болят, голова раскалывается, и он не знает, как долго еще сможет выдерживать этот разговор. — Значит, говорим начистоту? — Именно, — Беллатрикс кивает, скрещивая руки на груди. — Давно пора было это сделать. Поттер смотрит на свои очки с треснувшей дужкой — той самой, которую Гермиона чинила в последний раз, когда он лежал в больнице. Ее пальцы, такие быстрые и аккуратные, легко поправляли металл, и она улыбалась, говоря что-то о том, что он вечно все ломает. Конечно, он мог бы справиться с этим и сам, но этот милый заботливый жест… В этом была вся Гермиона Грейнджер. Заботилась о других, даже когда в этом не было необходимости. Даже в ущерб себе. — Послушай, я благодарен, что ты спасла жизнь моей жены, — говорит он, и слова даются ему с трудом, как будто он выталкивает их из себя. — И что ты оказалась не такой конченой психопаткой, как я думал поначалу. — Поттер делает паузу, пытаясь подобрать выражения. — И спустя все эти слушания я даже понимаю, почему ты сделала то, что сделала. И я знаю, что вести двойную игру чертовски сложно без… без сопутствующих жертв. Гарри ненадолго замолкает, протирая стекла очков о край мантии и водружая их на нос, и продолжает, глядя прямо в черные глаза ведьмы: — Вот только этой жертвой оказалась моя лучшая подруга. Которая и так потеряла в этой войне достаточно. Слишком много, чтобы я мог позволить кому-то причинить ей еще больше боли. — Ты думаешь, я не знаю, что причинила ей боль? — голос Беллатрикс становится тише. — Думаешь, я не понимаю, что сделала? Я понимаю это куда лучше, чем ты. Но я хочу все исправить. — Ты хочешь с ней поговорить и все объяснить, — Гарри качает головой, и в его голосе появляется горечь, смешанная с усталостью. — Я понимаю. Правда понимаю. И более того — я бы сделал точно так же, если бы был на твоем месте. Но даже если я выясню, где находится Гермиона, ты не узнаешь этого от меня. Я действительно был достаточно хреновым другом, потому что позволил тебе так поступить с ней. Больше этого не повторится. А теперь проваливай из моего кабинета, пока я не вызвал охрану. Белла сжимает челюсти так, что на скулах появляются желваки. Она смотрит на него долгим, тяжелым взглядом, и Гарри видит в ее глазах что-то, чего не ожидал. Не гнев. Не ненависть. Что-то, похожее на понимание. — Приятно иметь с тобой дело, Поттер, — говорит она, и ее голос звучит сухо, как старый пергамент. — Ты такой же упрямый, как и она. Мне это всегда в ней нравилось. Она поднимается, и Гарри замечает, как ее пальцы слегка дрожат, когда она поправляет мантию. Ведьма направляется к двери, но задерживается на пороге. — Я не собираюсь сдаваться, — говорит она, не оборачиваясь. — Я найду ее. С твоей помощью или без нее. — Знаю, — отвечает Гарри, и в его голосе слышится усталость. — Ты ведь Блэк. Вы не умеете сдаваться. Беллатрикс замирает на секунду, и Гарри почти слышит, как она усмехается. Потом она выходит, и дверь за ней закрывается с тихим щелчком. Поттер остается один в своем кабинете, глядя на пустой стул, на котором она сидела, и чувствует, как усталость наваливается на него с новой силой. Он достает телефон, смотрит на экран, где нет ни одного сообщения от Гермионы, и убирает его в карман. — Где ты, Герм? — шепчет он в пустоту. — И что мне сделать, чтобы вернуть тебя?

***

Гавайи, остров Мауи Время на острове течет своим чередом, и один день до одури похож на другой, но эта рутина удивительным образом ей не надоедает. Гермиона просыпается рано, гораздо раньше, чем привыкла вставать в Лондоне, и почти сразу же выбирается из своей постели. Она живет в крошечном простеньком бунгало, которое находится в пятнадцати минутах ходьбы от пляжа и океана. Ее это вполне устраивает — это лучший вариант за всю ту скромную наличность, которая у нее осталась. Бунгало оказывается маленьким, но уютным — белые стены, деревянный пол, который приятно скрипит под ногами, и большие окна, через которые каждое утро проникает солнце, заливая комнату теплым золотистым светом. Мебель здесь простая и функциональная: узкая кровать с белоснежным бельем, маленький деревянный стол, на котором она оставляет свои книги, и старенькое кресло-качалка, стоящее у окна. На кухне — газовая плита с двумя конфорками, старая раковина и небольшой холодильник, который жужжит по ночам, напоминая о том, что цивилизация все еще существует. На стенах висят пожелтевшие фотографии с видами острова — пальмы, океан, закаты, — и Гермиона иногда подолгу смотрит на них, думая о том, что когда-то кто-то жил здесь так же, как она сейчас. И, возможно, тоже пытался сбежать от себя. Каждое утро она готовит себе простенький завтрак — яйца, тосты или кашу, и варит крепкий кофе, который противной горечью оседает на языке. Она почти не чувствует вкуса еды, но продолжает есть, потому что тело требует, потому что она не может позволить себе умереть, даже если иногда ей кажется, что это было бы проще. После этого Гермиона закидывает в рюкзак маггловскую книжку — старый потрепанный роман, который она купила в местном магазине, — бутылку воды, пачку сигарет и отправляется изучать остров. Она ходит по одним и тем же тропам, но каждый раз замечает что-то новое — цветок, который не видела вчера, птицу, которая сидит на ветке, облака, которые складываются в причудливые формы. Иногда она доходит до океана и долгое время сидит на песке, читая книгу под шум волн. Этот звук — ритмичный, успокаивающий, бесконечный — помогает ей забыть о том, что осталось позади. Гермиона чувствует, как ветер касается ее лица, а солнце согревает кожу, и на мгновение ей кажется, что она может просто раствориться в этом моменте. Стать частью этого пейзажа, забыть о том, кто она такая. Иногда она заходит в воду, чтобы поплавать, и океан обнимает ее прохладой, унося с собой усталость и боль. На Гавайях начинается сезон дождей, и остров пустеет. Остаются лишь немногочисленные туристы — такие же потерянные странники, как и сама Гермиона, — или местные жители, которые привыкли к этой погоде и не обращают на нее внимания. Девушка вежливо улыбается продавцам в магазине, заводит короткие разговоры с таксистами и никогда не пытается сблизиться с кем-то, уворачиваясь от приглашений местной тусовки серферов. Она выдает стандартную отмазку — что-то про внутренний кризис и поиски себя, — и все понимающе кивают, не задавая лишних вопросов. Она не ищет друзей. Не ищет компании. Она ищет тишину, которая позволила бы ей не думать. Но тишина — предательская штука. Она не заглушает мысли, а только делает их громче. Жизнь на самом деле никуда не девается. Она продолжается вокруг и внутри Гермионы. Вот только Гермиона совсем не знает, что с этим делать, потому что она этого не хочет. Оборвать контакты с магическим миром — тошнотворное, болезненное решение, которое далось ей с таким трудом, будто она наживую вырвала из себя кусок плоти. Грейнджер намеренно избегает той части острова, где живут волшебники. Она знает, что там есть маленькое поселение, где можно купить зелья, выпить пинту сливочного пива и даже связаться с кем-то из прошлого. Но она не идет туда. Свою волшебную палочку она спрятала на дне своего походного рюкзака, словно постыдную, грязную часть своей жизни, к которой она никогда не хотела возвращаться. Иногда, когда она смотрит на нее, ей кажется, что она видит не палочку, а свое прошлое — прошедшие годы, битвы и потери. Иногда, в особенно темные ночи, когда ветер завывает за окнами и дождь барабанит по крыше, она думает о том, что оставила позади. Своих лучших друзей — Гарри, Рона, Джинни, Тонксов, — людей, которые фактически заменили ей семью. Своего наставника — Северуса, который, несмотря на все его колкости, стал для нее таким важным. Свою карьеру и должность в министерстве, все те годы работы и достижения, которые теперь казались ей такими пустыми и ненужными. В такие ночи Гермиона стоит на балконе, курит одну за одной, пока не закончится пачка, и залпом выпивает целый стакан гавайского рома. Она чувствует, как алкоголь обжигает горло, как дым заполняет легкие, и на несколько минут ей становится легче. Потом она скручивается под тонким одеялом, прижимая колени к груди, и позволяет тьме поглотить свое сознание. Она чувствует себя пустой. Как будто внутри нее кто-то выскреб все, что было, и оставил только голые стены. Она не знает, как заполнить эту пустоту. Не знает, хочет ли ее заполнять. Иногда она ловит себя на том, что думает о Беллатрикс — о ее черных глазах, о ее голосе и прикосновениях. И в такие моменты боль становится почти физической, острой, как нож, который вонзается в грудь и проворачивается. Грейнджер сжимает зубы, зажмуривается, считает до десяти, пока боль не отступает. Но она всегда возвращается. Всегда. И тогда она снова идет к океану. Садится на песок, смотрит на волны и пытается отпустить прошлое. Потому что будущее — это единственное, что все еще принадлежит ей.

***

В один из дней Гермионе все же приходится отправиться в островной город Пайя, где живут волшебники. Причина оказывается до глупости банальной: она ранит ногу о коралл, когда заходит в воду, и порез оказывается глубже, чем она думала. Кожа вокруг него начинает краснеть и воспаляться, и она понимает, что без зелья не обойтись — обычные маггловские мази не помогут, а ей не хочется доводить дело до заражения. Девушка надевает солнцезащитные очки и кепку, стараясь выглядеть как можно незаметнее, и отправляется в город. Пайя оказывается маленьким, уютным городком, где магия и обычная жизнь переплетаются так естественно, что почти не заметно. Здесь есть обычные магазины и кафе, но если присмотреться, можно заметить, как у одного из домов дверь открывается без ключа, как продавец фруктов на рынке шепчет что-то своему товару, и он становится свежее. Гермиона ходит по улицам тревожно, ожидая, что ее узнают, что кто-то крикнет ее имя, что она снова окажется в центре внимания, но этого не происходит. Люди проходят мимо, полностью игнорируя ее существование, и постепенно напряжение начинает отпускать, уступая место странному, почти забытому чувству безопасности. Она заходит в волшебную лавку — маленькое, заставленное полками помещение, где пахнет травами, пылью и чем-то сладким. За прилавком стоит улыбчивый продавец — мужчина лет сорока с седыми висками и золотистыми глазами, который тут же начинает расхваливать свой товар. Гермиона покупает все, что нужно для заживляющего зелья, и слушает его болтовню о том, как амулеты от сглаза, которые он продает, защищают от всех бед. Она вежливо улыбается, кивает, чувствуя, как в груди разливается странное тепло — оттого, что она снова в мире магии, оттого, что все так знакомо и одновременно так далеко. Грейнджер выходит из лавки и заходит в маггловское кафе на углу — маленькое, с деревянными столиками и запахом свежесваренного кофе. Она садится у окна, заказывает капучино и позволяет себе просто посидеть, глядя на прохожих, на солнце, которое пробивается сквозь кроны пальм. Она почти расслабляется. А потом она слышит это имя. — Беллатрикс Лестрейндж… — произносит кто-то за соседним столиком. Гермиона вздрагивает, и ее рука дергается, расплескивая кофе по столу. Горячая жидкость разливается по белой скатерти, оставляя темные пятна, но она не замечает этого. Она поворачивает голову, и видит двух американских волшебников — мужчину и женщину, которые сидят за столиком в углу и читают «Ежедневный пророк». На развороте — крупная фотография Беллатрикс. Та самая, которую она помнит — черные волосы, острые скулы, глаза, которые, кажется, смотрят прямо в душу. Девушка силится прочитать заголовок, но буквы расплываются перед глазами, и она не может разобрать ни слова. Сердце начинает биться быстрее, а в груди разрастается что-то горячее, почти болезненное. Она встает — на негнущихся ногах, как будто ее тело не слушается, — и подходит к столику волшебников. — Простите, — говорит она, и голос ее звучит хрипло, почти чуждо, — можно мне посмотреть газету? Волшебники переглядываются, но вежливо протягивают ей газету. Гермиона берет ее дрожащими пальцами и садится обратно за свой столик, не замечая, как кофе продолжает капать на пол. Она читает статью — раз, второй, третий, — и слова постепенно складываются в смысл. Беллатрикс жива. Она вернулась из изнанки. Ее признали невиновной — потому что она отправилась туда, чтобы снять проклятие, наложенное на нее Волан-де-Мортом. Она не предавала Гермиону. Она не хотела возвращать Темного лорда. Она просто хотела выжить. Белла жива. Она жива. Она вернулась. Гермиона чувствует, как внутри нее поднимается странная волна облегчения, смешанная с гневом. Белла вернулась, и это одновременно меняет все и не меняет ничего. Она жива, но это не отменяет того факта, что она воспользовалась Гермионой, сыграла на ее чувствах, выставив ее идиоткой, лишив собственного дома и друзей. Она жива, но она все равно предала ее. Она жива, но между ними все равно пропасть, которую невозможно перейти. Слезы наворачиваются на глаза — горячие, соленые, безудержные, словно прорвало плотину. Она пытается сдержать их, но не может. Ее начинает трясти, дыхание сбивается, становится поверхностным, прерывистым. Гермиона чувствует, как мир вокруг начинает сужаться, стены сдвигаются, и голоса становятся далекими, неразборчивыми. Она вылетает из кафе, как пуля, даже не заметив, что оставила на столе пакет с ингредиентами для зелья. Она бежит по улицам, не разбирая дороги, сворачивает в переулки, петляет между домами, пытаясь найти место, где можно спрятаться, перевести дух, прийти в себя. Наконец Гермиона останавливается в какой-то подворотне и садится на корточки, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Она чувствует, как ее тело сотрясает дрожь, по щекам текут слезы, и мир вокруг становится мутным, расплывчатым. Ей не хватает воздуха. Она пытается вдохнуть, но не может. Легкие сжимаются, горло перехватывает, и она чувствует, как паника накрывает ее с головой. — Дыши, — слышит она женский голос. — Дыши. Медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Чья-то рука ложится на ее плечо, и она вздрагивает, поднимая голову. Она с трудом фокусирует взгляд на человеке, который стоит перед ней. Грива густых черных волос, темные глаза, полные беспокойства, и пакет с ингредиентами, который она забыла в кафе. На секунду ей кажется, что это Белла. Сердце пропускает удар. Но проморгавшись, она понимает, что перед ней стоит совершенно другая девушка — младше, с более мягкими чертами лица и теплым взглядом. — Ты забыла это, — говорит девушка, показывая на пакет. — Я видела, как ты выбежала, и подумала, что тебе это понадобится. — Спасибо, — выдыхает Гермиона, и голос ее срывается. Девушка садится рядом с ней на корточки и смотрит на нее с искренним беспокойством. Ее волосы черные, как смоль, и падают на плечи тяжелыми волнами. В глазах — что-то, что напоминает Гермионе о доме, о безопасности, о том, что она оставила позади. — Ты в порядке? — спрашивает она, и в ее голосе звучит мягкий американский акцент. — На вид — нет. Дыши со мной. Давай. Вдохни. Выдохни. Гермиона пытается следовать ее словам. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Она чувствует, как паника начинает отступать, как дыхание становится глубже, как мир перестает вращаться. Она смотрит на незнакомку — на ее добрые глаза, на ее открытое лицо — и чувствует, как внутри нее что-то оттаивает. Совсем чуть-чуть. — Спасибо, — говорит она снова, и на этот раз голос звучит тверже. — Я не знаю, что бы я делала, если бы… — Не стоит благодарности, — перебивает девушка, и на ее губах появляется теплая улыбка. — Я Хел. А ты? — Гермиона, — отвечает она, и это имя — ее собственное имя — звучит так странно, так непривычно, как будто она произносит его впервые. — Хочешь выпить чаю? — предлагает Хел, и в ее голосе слышится такая искренняя забота, что у Гермионы на секунду перехватывает дыхание. — Здесь есть одно место, где делают отличный мятный чай. Помогает при панических атаках. Или, по крайней мере, отвлекает. Гермиона смотрит на нее и чувствует, что не хочет отказываться. Она не хочет возвращаться в свое пустое бунгало, не хочет сидеть одна с этой новостью, с этим комком смешанных чувств, который разрывает ее изнутри. Она хочет просто быть рядом с кем-то, кто не задает вопросов, кто не ждет от нее ничего, кроме ее присутствия. — Я хочу, — говорит она, и уголки ее губ приподнимаются в слабой, почти незаметной улыбке. — Очень хочу. Так Гермиона знакомится с Хел. Хел — она же Хелена — оказывается двадцативосьмилетней студенткой Нью-Йоркского университета. Как и многие другие, она приехала на Гавайи, чтобы изучить местную культуру и познакомиться с обычаями коренных жителей. Ее родители разведены и давно живут в Сан-Диего, а сама Хел снимает в Нью-Йорке небольшую квартиру вместе с двумя соседками. По словам девушки, после ее крохотной комнатушки на Манхэттене бунгало на Гавайях кажется ей практически хоромами. Она говорит быстро, с легким южным акцентом, который становится заметнее, когда она волнуется, и жестикулирует так активно, что, кажется, может задеть кого-то локтем в тесном помещении. Они встречаются и на следующий день — Хел приглашает ее в маленькое кафе с видом на океан, где подают чай, который, по ее словам, «исцеляет любые душевные раны». Гермиона сидит напротив нее, сжимая ладонями горячую кружку, и слушает, как Хел рассказывает о себе. Она говорит о своем детстве в Сан-Диего, о том, как ее родители развелись, когда ей было тринадцать, и как она переезжала из дома в дом, пока не уехала в Нью-Йорк. Она говорит о своей любви к антропологии, о том, как заинтересовалась культурой коренных гавайцев и решила провести здесь несколько месяцев, чтобы написать статью для университетского журнала. Гермиона слушает ее голос, такой живой, такой теплый, и чувствует, как внутри нее что-то оттаивает — медленно, словно лед под весенним солнцем. — А ты, — Хел делает паузу, глядя на Гермиону с любопытством. — Ты приехала сюда, потому что хотела убежать от чего-то. Я вижу это по твоим глазам. Хочешь рассказать? — Нет, — отвечает Грейнджер, и этот ответ дается ей легче, чем она ожидала. — Не сейчас. Может быть, когда-нибудь. Хел не настаивает. Она просто кивает, отпивает чай и переводит разговор на другую тему — на то, как местные жители празднуют полнолуние, на то, как правильно выбрать серфборд, на то, какое место лучше всего подходит для наблюдения за закатом. Гермиона не замечает, как время проходит, и солнце начинает клониться к горизонту, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Она не замечает, как улыбается — впервые за долгое время. Не замечает, как дышит свободнее. Несмотря на некоторое сходство, при ближайшем рассмотрении Хел оказывается совершенно не похожа на Беллатрикс. Она выше ростом, ее кожа смуглее — золотистая, как у тех, кто проводит много времени на солнце, — а глаза светлее, цвета теплого меда, а не черного оникса. У Хел мягкие черты лица, широкая улыбка и веснушки на носу, которые становятся заметнее, когда она смеется. Она двигается плавно, уверенно, но в ней нет той хищной грации, которая была у Беллы. А самое главное, в Хел нет совершенно, абсолютно ничего магического. Она обычный человек — один из тех, кто никогда не слышал о Хогвартсе, не знает, кто такой Волан-де-Морт, и никогда не держал в руках волшебную палочку. И это, как ни странно, действует на Гермиону успокаивающе. Следующие несколько недель они проводят вместе. Хел забирает ее из бунгало рано утром и тащит на пляж, чтобы научить серфингу. Грейнджер чувствует себя неуклюжей и нелепой на доске, но Хел терпеливо поправляет ее, держит за руку, подбадривает, когда она падает в воду. Ее смех звенит над волнами, и Гермиона ловит себя на том, что тоже смеется — искренне, не задумываясь, просто потому что это легко. — Ты слишком напряжена, — говорит Хелена, когда Гермиона в очередной раз сваливается с доски. — Ты думаешь о том, что будет, а не о том, что есть. Просто смотри на волну. Чувствуй ее. Не пытайся ее победить, попытайся стать частью ее. Гермиона закрывает глаза, делает глубокий вдох и чувствует, как вода обнимает ее тело. Она перестает бороться. Она просто позволяет себе быть — быть здесь, в этом моменте, на этой волне. Она чувствует, как доска начинает двигаться сама, ветер касается лица, и солнце согревает кожу. И на мгновение — всего на мгновение — ей становится легче. Они вместе ходят на рынки, где Хел покупает экзотические фрукты и уговаривает Гермиону попробовать манго, папайю и местные сладости. Они вместе гуляют по тропам в джунглях, и Хелена рассказывает ей о растениях и птицах, которых она никогда раньше не видела. Они вместе сидят на пляже до самого заката, молча глядя на горизонт, на океан, который кажется бесконечным, и вместе прячутся от дождя под навесом. — Эй, — говорит Хел однажды, когда они лежат на песке и смотрят на звезды. — Я не знаю, от чего ты бежишь. Но я знаю, что бегство — это не всегда плохо. Иногда это просто способ найти себя. И я рада, что ты здесь. Что я встретила тебя. Гермиона поворачивает голову и смотрит на нее — на ее профиль, освещенный луной, на ее темные волосы, которые разметались по песку, на ее глаза, в которых отражается небо. — Я тоже рада, что встретила тебя, — говорит она, и это правда. Время летит вперед — день за днем, неделя за неделей, и Гермиона почти теряет им счет.

***

Три месяца после Кровавой луны Однажды Хелена звонит ей в субботу вечером, когда солнце уже начинает садиться за горизонт, окрашивая небо в оттенки розового и фиолетового. Голос у Хел взволнованный, почти счастливый — она говорит, что местные серферы устраивают вечеринку в домике у пляжа, и что Гермиона просто обязана прийти. — Там будет пунш, — говорит Хел, и в ее голосе слышится смех. — И музыка. И танцы. И никаких вопросов о прошлом. Обещаю. Гермиона колеблется. Ей хочется сказать «нет», остаться в своем маленьком бунгало, завернуться в одеяло и смотреть, как дождь барабанит по крыше. Но она слышит в голосе Хел такую надежду, что не может отказать. Она одевается в легкое платье, которое купила на рынке несколько дней назад — простое, цвета морской волны, — и идет к дому серферов. Дом оказывается большим, деревянным, с открытой верандой, на которой уже собираются люди. Гремит музыка — что-то местное, с ритмичными барабанами и гитарой. Пахнет костром, соленой водой и чем-то сладким, похожим на тропические цветы. Хел встречает ее у входа, и ее глаза сияют. На ней короткое белое платье, которое подчеркивает золотистый загар ее кожи, а волосы распущены и развеваются на ветру. — Ты пришла! — восклицает она, обнимая Грейнджер. — Я уже думала, что ты передумаешь. — Я почти передумала, — признается Гермиона, но улыбается. Они заходят внутрь, и вечеринка накрывает их с головой. Люди танцуют, смеются, пьют пунш из большой стеклянной чаши, украшенной цветами. Гермиона чувствует, как напряжение, которое она носила в себе последнее время, начинает понемногу отпускать. Она танцует с Хел, и это легкое, забавное и почти забытое чувство. Она пьет пунш, который оказывается сладким и терпким одновременно, и чувствует, как тепло разливается по телу. В какой-то момент музыка становится медленнее, и они оказываются в углу, где почти никого нет. Хелена смотрит на нее долгим взглядом, и Гермиона чувствует, как внутри нее что-то замирает. Она знает, что сейчас произойдет. Она знает, что должна остановить это. Но она не может. Хел целует ее. Этот поцелуй мягкий, теплый, почти невесомый — как прикосновение ветра к губам. Гермиона отвечает на него, потому что так надо, потому что так правильно, потому что она хочет чувствовать хоть что-то, кроме боли и пустоты. Но внутри нее ничего не откликается. Только тишина. Только пустота. Только холод, который не уходит, сколько бы она ни пыталась разжечь огонь. Хел отстраняется и смотрит на нее с надеждой. Ее глаза — такие теплые, такие живые — ищут ответа, который Гермиона не может дать. — Что-то не так? — спрашивает Хел, и в ее голосе слышится легкая тревога. — Я не могу, — говорит Гермиона, и эти слова даются ей с трудом, как будто их приходится выталкивать из себя. — Прости. Ты замечательная, Хел. Правда. Но я не могу избавиться от призраков прошлого. Хел смотрит на нее долгую секунду, и Гермиона видит, как ее лицо меняется. Как надежда сменяется пониманием, а понимание — обидой. — Я не буду ждать вечно, — говорит Хел, отступая, и в ее голосе слышится горечь. — Ты знаешь это, правда? — Знаю, — шепчет Гермиона. — И мне очень жаль. Она оставляет Хелену в компании серферов, выходит из дома и идет к лестнице, ведущей на крышу. Ноги сами несут ее туда, где никого нет, где можно просто сидеть и дышать. Грейнджер садится на край, свесив ноги, и смотрит вниз, на людей, которые продолжают танцевать и смеяться. Она достает сигарету и зажигает ее, чувствуя, как дым заполняет легкие. Она думает о Хел. О том, как та целовала ее — мягко, нежно, с надеждой. О том, как она хотела почувствовать хоть что-то, но не почувствовала ничего. О том, что внутри нее, где-то глубоко, все еще живет Белла. Ее запах — жженое дерево, корица и черный перец, который преследовал ее даже во сне. Ее голос — низкий, хриплый, с той особенной интонацией, от которой у Гермионы подкашивались колени. Ее прикосновения — такие уверенные, такие властные, такие нежные, когда она позволяла себе эту нежность. Она пыталась забыть. Пыталась убежать. Пыталась начать новую жизнь. Но Белла все равно была там — в каждой тени, в каждом звуке, в каждом чертовом воспоминании. Она слышала ее голос в шуме волн. Видела ее лицо в отражении луны на воде. Ощущала ее присутствие в пустоте, которая разлилась внутри. И чем больше она пыталась убежать, тем яснее понимала: прошлое не отпускает ее. И, возможно, она никогда не отпустит. Гермиона смотрит на океан, на бесконечную темную гладь, которая простирается до горизонта, и думает о том, что, наверное, это и есть ее наказание. За то, что она позволила себе поверить. Она чувствует, как слезы снова подступают к глазам, и не пытается их сдержать. Она позволяет им течь по щекам, падать на колени, смешиваться с дождем, который начинает накрапывать с неба. Она не знает, сколько времени проходит. Минута? Час? Вечность? Она просто сидит на краю крыши, чувствуя, как ветер треплет волосы, и думает о том, что, возможно, ей суждено всегда быть одной. Что, возможно, любовь — это не для нее. Что, возможно, она сломана настолько, что никто не сможет ее починить. — Если собираешься прыгать, выбирай место повыше, — раздается за спиной знакомый насмешливый голос. — С такой высоты ты только сломаешь позвоночник и будешь пускать слюни себе на воротник последующие сорок лет. Гермиона едва не падает вниз, резко оборачиваясь. Ее сердце пропускает удар, и она не может поверить в то, что только услышала. На крыше, прислонившись к перилам, стоит темная фигура, которую она узнала бы из тысячи. Она не может дышать. — Какого… Какого черта ты здесь делаешь? — ее глаза расширяются от ужаса, когда она разглядывает знакомый силуэт. — Я что, нахрен, сплю? Или все же пунш на той вечеринке был разбавлен? — Долгая история, — голос звучит спокойно, почти буднично. — Мы можем поговорить в другом месте? — К-к-конечно, — девушка тушит сигарету об пол и продолжает хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Она чувствует, как мир вокруг начинает кружиться, и реальность смешивается с тем, что, по ее мнению, было прошлым. Грейнджер не знает, радоваться ей или бояться. Но она знает, что не может оставаться здесь. Не может продолжать делать вид, что все в порядке. Грейнджер спускается с крыши, и ее ноги дрожат. Она не оборачивается, но слышит шаги за спиной — уверенные, спокойные, такие знакомые. Она выходит на улицу, и ночной воздух обжигает лицо. Девушка останавливается у дерева и ждет, чувствуя, как сердце болезненно колотится где-то в горле. — Ты не оставишь меня в покое, да? — шепчет она, когда тень приближается. — Никогда. — Нет, — в голосе слышится что-то, похожее на усмешку. — Не оставлю. И ты это знаешь.