Мы не хотели. Часть 3

— Прошу вас, пожалуйста, я просто постою тут с вами, хорошо? Просто постою и всё, — Белка цепляется за памятник неизвестного ей парня.  Прижимается пылающей щекой к «Ты ушел от нас слишком рано…» и с мольбой смотрит на неизвестную ей семью. Это единственные живые, кто был на её пути и не в единичном экземпляре.  — Мне очень страшно, правда. Пожалуйста, умоляю вас, помогите мне… Взрослые все - мужчина, женщина в пуховом платке и какая-то старушка. Они, видимо, пришли на могилу к родственнику, и теперь с удивлением смотрят на вусмерть перепуганную Белку.  — Прошу вас… Говорят, чтобы помогли, надо кричать «пожар». Хотя, зимой, на кладбище, это ещё больший сюрреализм, нежели преследовавшая её Олеся и чужой похуизм.  Семья молчит.  — Пожалуйста, можно я побуду с вами? Иначе меня просто убьют.  Олеся неторопливо подходит к ним. Улыбается. На людей ей срать.  — Малышка, ну что ты делаешь? Видишь, люди заняты своими проблемами. Зачем им нужны твои? Поехали отсюда, поехали домой, — она с нежностью смотрит на Белку, — эта девушка немного не в себе. Сами видите.  Те облегченно кивают.  — Слава тебе, Господи! — Да нет же! Нет! Посмотрите на меня, я похожа на спятившую?! Я в порядке! Я здорова! Честно, прошу, послушайте меня. Не слушайте её, я умоляю вас. Она убьет меня, вы понимаете вообще? Да что с вами?! — и Белка начинает паниковать - хватать женщину-старушку за рукава, плакать.  Унижаться.  — Милая, ну всё, успокойся. Ты посмотри, какую сцену закатила, — Олесе весело, — люди уже шарахаются.  — Девушка, уходите, не трогайте нас, пожалуйста, мы вас не знаем совсем.  Смотрят на Белку и к ней же обращаются. Та же шатается, дрожит от страха, но продолжает упрямо хвататься за веру в здравый смысл людей.  — Не волнуйтесь, мы сейчас уйдем. Ещё раз извините.   На всё - полуулыбка-полуоскал.  — Да ничего. Понятно уж, тяжело с сумасшедшими.  — Спасибо за понимание. Вы даже не представляете, насколько. Олеся по-хозяйски берет её за запястье и тянет прочь. — Гореть вам в Аду, — Белка.  Цедит. Та ржет.  Стоило им только отойти, спрятаться от чужих глаз за высоким гранитом над каким-то из местных братков, как Белка вырывается. Молча, будто изуродованный марафонец, она рвет свою руку вниз и бежит (или скользит) между оградок, постоянно наворачиваясь и натыкаясь на торчащие то тут, то там остовы порушенных памятников. Падает, поднимается, но продолжает упрямо нестись прочь.   — Осторожнее, любовь моя! Олеся глумится и, в отличии от Белки, никуда не спешит.   — Кстати, куда ты так бежишь, котенок? На автобус? Так его нет, —  она показательно смотрит на часы, словно действительно хочет свериться. Бьет по ним пальцем, — он свалил, кажется, пять минут назад.  — Отвали от меня! — Или ты думала, что он будет ждать тебя вечно, пока ты не наиграешься в свои тупые игры? Малышка. Ну ты же не глупенькая у меня - должна понимать. Тебя жду только я - смирись с этим… что ли.  — Заткнись и не подходи ко мне!  — Не могу, извини. И Белка, чертыхаясь, продолжает бежать, пока её нога, как в капкане, не застревает в расщелине между кирпичами и памятником. — Что такое, детка? Олеся неторопливо загоняет её в угол. Нависает.  — Почему ты плачешь? Не плачь, давай я помогу тебе. Вот так. Смотри.  В ту же секунду она толкает Белку на землю, прямо на чью-то свежую могилу. Та вопит, падает, отчего в рот (вмести с Олесиным смехом) попадает рыхлая, кладбищенская земля. Белка смешно сплевывает её, кашляет, но продолжает ощущать на зубах этот тлетворный привкус - ледяного снега с колбасным сыром. Так всегда пахнут похороны.  Какое-то время Олеся ждет, кайфуя от зрелища, потом наваливается сверху. Дурачится. Утыкается в Белку носом и ластится к ней, покусывая, словно они - не психи, а просто испачкавшиеся в грязи котята. Заигравшиеся и безобидные, и которым плевать, где они, и что там, под ними, в гробу, гниет мертвец.  Белка знает, что они не одни. Что это кладбище, и рядом с ними есть люди. А ещё она знает, что все эти люди видят их с Олесей и проходят мимо, даже не задумываясь, чтобы подойти к ним или вмешаться. Земля забивается к Белке под куртку и тает в ней скользкой, мокрой глиной. Одновременно с этим Олеся нежно гладит её по лицу.  — Скажи мне, что скучала. Ну скажи, что скучала по нам, —  она нежно целует Белкины губы, почти невинно, слегка дотрагиваясь, — скажи, что думала обо мне. Потому что я постоянно о тебе думаю.  Её ледяные пальцы осторожно крадутся по Белкиным ребрам. Белка шипит, но вырваться не может.  А если бы это и случилось, то какая разница? Если бы кто-то подошел, что-то спросил, что бы это изменило? Олеся бы вновь соврала про её, Белкино, сумасшествие, и ей бы поверили. Бесполезно плакать или умолять. Всё равно никто ей не поможет.  Она одна за себя. — Хорошо, скажу, я думала о тебе.  «…» Белка равнодушно смотрела в окно - мимо неё скользили уже знакомые ей улицы: деревянные бараки, вывески с телефонами и стылые, уныло-скользкие тротуары. Из всех эмоций - отогреться, выйти из анабиоза и сбежать.  Какое-то крысиное существование - бежать.  Это напомнило Белке её старую работу. Однажды они приехали в очередной бомжатник и увидели на полу маленькие мумифицированные трупики грызунов. Хвосты лежали отдельно - вместе с карандашами. Рядом играли дети. Тут же, в коробке, едва бегали слабые, но всё ещё живые крысы. Кто-то из взрослых заморочился и сочинил такую игру - сделал лабиринты и ходы. Бегать можно было сколько угодно (ведь тельце способно вынести любые страдания, лишь бы существовать дальше да подольше). Впрочем, это не важно, итог всё равно был один - тупик и смерть.  Их не останавливают, хотя Олеся нарушает. Несется по улицам, как угорелая. Белка не знает, откуда у неё права и машина. Наверное, вручили вместе с УДО, как аттестат садистской зрелости. Собственные мысли заставляют её улыбнуться.  И она демонстрирует эту улыбку Олесе.  — Куда мы едем?  Та показательно удивляется и трогает её лоб.  — В наш дом. Куда ещё? Ты не заболела у меня, малышка? Такие тупые вопросы.  — Кажется, да. Немного. Голова болит.  — Это всё твои забеги-побеги. Пауза. Белка кусает губы, смотрит на Олесю, словно извиняясь за собственную тупость. — Знаешь, ты такая заботливая. Ты… Олеся бросает на неё удивленный взгляд.  — Что?  — Я была такой дурой. Никогда не замечала этого. — Неужели?  — Ну да. Я сопротивлялась себе, Олесь. Тебе. Собственным чувствам. И не замечала главного.  — Продолжай.  — Я зачем-то боролась со своими эмоциями. Мне ведь было так хорошо с тобой.  — Потерпи. Приедем, будет ещё лучше. Олеся ухмыляется, но иначе. Что-то меняется в её лице. И Белка видит это - на место уже привычной, зло-насмешливой юродивости приходит недоверчивая радость. Так смотрят дети из детского дома, когда им сообщают, что они нужны. Что мама с папой передумали и забирают их обратно. — Знаешь, сколько раз я трогала себя после нашего подвала?  Белка откидывается на черную кожу сиденья и начинает расстегивать пуговицы на кофте. Олеся щурится, но молчит. Наблюдает за каждым её действиям, рискуя впечатать их в ближайших столб.  — Вспоминала, как ты насиловала меня, приставив к горлу нож. Ты помнишь это? Помнишь, как я орала под тобой? Как охуенно нам было.  Она гладит себя. Задевает соски-косточки и закрывает глаза.  — Ты даже не представляешь, как меня все это заводит.  Ниже.  — Сначала прятаться от тебя, бегать, а потом раздвигать перед тобой ноги. Орать под тобой. Потому что ты сильнее, ты охотник. А я  - твоя жертва, которую надо порезать и выебать.  Машина вильнет.  — Что ты творишь? — Олеся. Хрипло. Её глаза темнеют.  — Я хочу тебя, — Белка расстегивает джинсы и тянет Олесину руку к себе в трусы. Замирает, дает ей ощутить, — чувствуешь, насколько я мокрая?  Та орет благим матом и резко выруливает на обочину, чудом никого не задев.   Моя девочка. Моя голодная сука.  Как-то само собой они перемещаются на заднее сиденье. Целуются, как обычно целуются те, у кого окончательно потерян контроль. Олеся сверху. Ее рука уже давно поглаживает Белкин клитор, ласкает его, отчего смазки становится всё больше, а крики рыжей срываются в прерывистые стоны.  — Повтори, как сильно ты меня хочешь, котенок.  Скулеж в ответ.  Белка приподнимает бедра, тянется, насколько это позволяет ей её насквозь промерзшее тело. И в какой-то момент Белке действительно становится хорошо - может быть, это физиология или Олесин опыт. Всего несколько минут, за которые она ещё не раз будет корить себя.  Обязательно будет. Но это потом. Пока же она нащупала рукой хоть что-то - пузатую бутылку - ей не важно её содержимое, лишь факт её существования. Какое-то время Белка позволяет себя трахать, словно выжидая подходящий момент, но вскоре решается и с силой опускает увесистое стекло на голову Олесе.  Кровь.  В слепом свете салона автомобиля и проезжающих мимо фар, она кажется совсем черной - двумя ручейками стекает по лбу, и будничными каплями приземляется на Белкино лицо. На её щеки и губы. Олеся непонимающе смотрит, потом до неё доходит.  — Ах ты ж, сука!  Белка не видит, как та замахивается, но чувствует горящую пощечину. Визжит, орет, вцепляется в Олесино лицо ногтями, отчего та ревет, как разъяренный, раненный зверь. Буквально на секунду её захват ослабевает, но Белке и этого достаточно. Она хватает свою куртку и пулей вылетает из машины на оживленное шоссе.  Бежит по нему, ей сигналят. Плевать ей - даже если её собьют. Кто-то орет, прохожие оборачиваются - всё это сливается в единую какофонию бурлящих кровью звуков. Тогда Белку догоняет резкий визг шин и полный ярости крик Олеси.  — Мразь, за такое я найду тебя и урою, как собаку сраную! Поняла меня?! Слышишь, шлюха, тебе конец!  Жди, бля.  «…» За долю секунды весь мир сжался до состояния одной-той-самой коробки. Бомжатской. Убогой. Бесполезно-набитой старой, вонючей макулатурой. Было страшно. Вокруг брели живые, равнодушные ко всему трупы - они заходили в вырезанные из картона двери-улицы, и навсегда растворялись во тьме. У самой же Белки почти не осталось сил двигаться. Ей требовался свой тупик, где её никто не найдет и где она сможет (наконец) спокойно сдохнуть.  Через полчаса она заходит к себе в квартиру, быстро скидывает все свои вещи и отправляет их в мусорку - на всё это уходит каких-то пара минут, не больше. Теперь душ, после чего Белка - чистый, свободный человек, который понятия не имеет, кто она, куда ей идти и что делать. Ей нужно было действовать. Но как? Этот адрес Олеся не знала, не должна была знать, но на всякий случай Белка сбегала вниз и попросила соседа врезать ей ещё один замок. Тот сначала смеялся, мол, что у них красть, но потом согласился - времена стоят страшные.  Вскоре Белке пришлось вернуться на работу. Все возможные отпуска и больничные она уже отгуляла, пока занималась душевным самолечением и слежкой за Олесей. При мыслях о последней неприятно заныло где-то под ложечкой. Она знала, что это ещё не конец, и что однажды Олеся найдет её и убьет.  Но, по крайней мере, не в подвале и не сегодня.  Коллеги встретили Белку спокойно, ничего не спрашивали и не кидались рассказывать ей новости. В общем, почти ничего не изменилось, кроме того, что её стол символично задвинули куда-то к стене. Впрочем, Белке было плевать - она ни с кем не общалась, вела себя предельно вежливо и осторожно. Ела, когда ели все. Выходила курить, когда это делали остальные. Постепенно её стали замечать, даже шутить, на что она отвечала все той же, ничего не значащей улыбкой, обрубающей на корню любые дружеские порывы.  Домой старалась возвращаться поздно, предпочитая задерживаться за пустыми делами, и всегда разными дорогами. В тот вечер всё было, как обычно. Улица Советская. Её окна одни из немногих, что тонули во тьме. Белка открыла дверь своими новыми ключами, не включая свет, прошла по коридору, когда наткнулась на огонь от тлеющей сигареты.  — Не беги.  Аня сидела на её кухне и спокойно курила в темноте.  Белка пятится, чувствует спиной сначала  страх, потом - дверной косяк и удар. Одновременно с этим вспыхивает свет, она видит его, эту яркую вспышку, пока летит то ли на пол, то ли виском на угол.  — Привет, солнышко.  Никаких мыслей, только дрожь и зубы стучат, это Белка шевелится, копошится и пробует ползти. Пытается, пока не встречает Олесин ботинок. Он наступает ей на лицо, отрезая ей пути к спасению.  Спасение? Смешно.  — Всё же какая же ты безмозглая, Белка. Отсиживаешься дома. Даже не прячешься. Скажи, ты правда думала, что твои дружки-менты не сольют тебя?  Та мычит.  — Что? Что ты там пиздишь? Я тебя не слышу, котенок.  Олеся глумится. Курит и стряхивает пепел прямо на неё.  — А, так ты говоришь, что хочешь меня? Даже любишь меня? Ух ты. Но понимаю, да. Жаль, конечно, что у тебя пизда вместо мозгов, шлюха ты тупая. Но что теперь. Остальным тебя не наградили.   Она сильнее впечатывает свой протектор, отчего Белка орёт - ей кажется, что сейчас ее голова взорвется от боли.  — Помнишь, что я обещала сделать с тобой, когда ты решила наебать меня с чувствами? Нет? Вспоминай.  Та не выдерживает - корчится на полу. Воет.  — Ну хорошо, я напомню. Я обещала урыть тебя.  Неожиданно давление на голову прекращается - Олеся убирает свою ногу, но это секундная пауза. Теперь на Белку сыпятся удары безо всякой логики и меры. Сначала она пытается закрывать голову руками, защищать себя, свернувшись в позу эмбриона, но боль никак не заканчивалась, и постепенно пришло смирение «быстрей бы уже». Одновременно с этим, Олеся пинает её в куда-то в ребра. Еще и еще. Аня стоит, морщится, но не вмешивается.  Потом не выдерживает.  — Хватит, ты убьешь её.  — Давай ты не будешь лезть, и я сама со своей бабой разберусь, окей? — Скоро ты с трупом разбираться будешь. Если не остановишься.  — Ничего. Ей так больше нравится. Нравится, когда всё по-серьезному. Да, солнышко мое? — Олеся садится на корточки и с силой хватает её за волосы, дергает вверх и на себя. — А теперь поиграем так, как нравится мне. Смотри на меня, тварь!  Белка стонет - кровь из носа. Кровь во рту и, кажется, что и сама Белка теперь - один, сплошной сгусток крови. За окном сейчас, наверное, идет снег, потому что ей видятся белые мушки. Красиво. Или что это? Отдаленно она слышит Олесю. Видит её. Видит царапины на её лице. Старается смотреть, как ей приказано, потом начинает терять сознание.  — Нет, блять, не смей! Ещё рано.  Олеся больше не бьет Белку, лишь держит её так, чтобы та не отрубилась.  — Ну-ка, давай повторим. Хочешь меня? Отвечай, блять! Иначе убью тебя на хуй.  — Хочу. — Нихуя. Я больше не верю тебе.  — Мне срать. Веришь ты или нет. Убей и всё. На этот ответ у Белки ушли последние силы. Она начинает кашлять.  — Убить?  Олеся смотрит на неё, словно раздумывая, и  просит Аню принести ей её же зажигалку. Следом, одним рывком она сдирает с безмолвной Белки юбку, оголяя нежную кожу. Тут же раздвигает ей ноги, снимает с пальца свое кольцо, раскаляет его в пламени и с силой прижимает ко внутренней части Белкиного бедра.  Последнее, что слышит Белка - это собственный вой, громкий мат Ани и Олесино «Не смей, умирать, блядь, нет!». Потом наступает тьма.  «…» Снег действительно шел всю ночь - его хлопья кружились, как душевнобольные, подгоняемые ветром и моросью. Окно в комнате было открыто, отчего Белке не только больно, но холодно. Она ворочалась, стонала, потом резко открыла глаза.  Ольга. Сидит рядом, на стуле. Видит, что та очнулась и осторожно берет Белку за подборок. Рассматривает.  — Надо же. А ещё говорят, детская любовь самая чистая. Белочки. Щеночки.  Ольгу Белка знала заочно. Она, дико смахивающая на Ирму Грезе, новая шишка в колонии для малолеток. Её же фотка стояла в кабинете у Белкиного начальства - там они, все погОнистые, жали друг другу руки. — Неплохо она тебя разукрасила.  — Зачем я здесь? Ольга ухмыляется. Смотрит.  — Обычно спрашивают, где, а не зачем.  — Мне все равно, где я.  Белка начинает озираться, опасаясь, что прямо сейчас откуда-то из-под кровати вылезет Олеся. Ольга, разумеется, замечает этот взгляд. Некоторое время она наслаждается её первобытным страхом, потом проявляет великодушие.  — Олеси здесь нет.  Выдох.  — Она спит на первом, — блядь, — две ночи от тебя не отходила. Признаться, я удивлена такой её трепетности, особенно, после того, как она собственными руками едва не отправила тебя на тот свет.  Белка молчит. Она, конечно, отбитая, но сообразить ещё способна, что её слова здесь на фиг никому не нужны.  — Знаешь, я не злюсь на нее. Иногда волчатам нужна кровь. Как и любовь. Как и секс.  Рука Ольги, неожиданно теплая, без интереса скользит по Белкиному бедру. Останавливается.  — Олеся испугалась, что ты можешь сдохнуть. Я, честно говоря, тоже, когда она, размазывая сопли, стояла на моем пороге с тобой на руках. Потеряй я тебя, потеряю все свои рычаги давления на эту девочку. А я так не могу. Она мне нужна.  Ольга спокойно улыбается. Нежным движением, почти заботливо раздвигает Белкины ноги, видит клеймо и усмехается.  — Ожидаемо. — Что вы хотите?  — Я? — Ольга будто бы удивилась, — ничего сверх обычной благодарности за спасенную жизнь.  — Ясно. Спасибо.  Она убирает свои руки. Смотрит на Белку с интересом.  — Немного не так, но, так и быть, спишу всё на твою травмированную голову.  Так и быть.  — Думаю, для тебя не станет сюрпризом, что из органов тебя уволили. Хотя, вряд ли бы ты захотела продолжать работать с людьми, которые так легко тебя сдали. Можно сказать, предали.  Белка с трудом находит в себе силы усмехнуться.  — А что, у вас бывает по-другому?  На что Ольга начинает хохотать.  — Теперь я понимаю эту мелкую сучку Олесю. Ты наглая, рыжая стерва, которая ничего не боится, так? — Ну почему. Вас боюсь.  Какое-то время они смотрят друг на друга. Потом Белке надоедает эта игра и она отворачивается. Тут нет проигравших, это не шахматы с вэйци, это (заведомо) провал и пиздец.  — Конечно. И это правильно. Мой тебе совет - не делай больше глупостей.  — Это как? Молча трахаться с Олесей, даже если я этого не хочу? Её сверлят ледяным буром. Больше нет улыбки и даже намека на неё. А Белка прекрасно помнит, что первыми ходят черные. — Не просто трахаться. Ублажать её. Любить и вылизывать. Видишь ли, от её простого счастья зависит мое спокойствие. А для меня это крайне важно, как ты понимаешь. Тем более, — Ольга делает выразительную паузу, — трахаться с ней - это ещё не самое страшное, что может с тобой случиться. Поверь мне.  Кажется, поднимается буря. Ветер бросал в их открытое окно крошечные, ледяные градины. Ещё чуть-чуть, и он вырвет занавески. Может, и сам стеклопакет. Сломает его, выебет и уничтожит. Белка спокойно отрывается от созерцания непогоды.  — Ну, не знаю, — теперь она смотрит на Ольгу в упор, — с тобой бы, может, и трахалась. Вылизывала тебя, любила. Обожала. Что там у тебя ещё по списку? Ладно, шучу. Я подумаю.