О нежности и страхе

— Хэ-сюн. Ши Цинсюань вкрадчиво зовет его и обводит костяшками пальцев щеку, ловя кожей случайный, вовсе не обязательный для демона, вздох. Хэ Сюань терпит его прикосновения — не потому, что он не желает чувствовать мягкость и теплоту кожи Ши Цинсюаня, а потому, что та нежность и ощутимая тоскливость, с которой он касается его, ощущается чуждой, будто бы не совместимой с ним самим. Хэ Сюань терпит то, как голос Ши Цинсюаня произносит его имя — так ласково, но одновременно так тихо, что ему приходится улавливать это по движению его губ. Он терпит взгляд Ши Цинсюаня, изучающего его с легкой хитринкой во взгляде. Хэ Сюань чувствует себя подобно тем несчастным больным, лежащим на лекарском столе и тревожно ожидающим, когда занесенный над обнаженной грудью скальпель начнет свою работу. Невозможно тяжело чувствовать себя препарированным от сущих мелочей. Ши Цинсюаню с легкостью удается воплотить кошмар Хэ Сюаня наяву — тому некуда бежать. Он придавлен к жёсткой поверхности постели Ши Цинсюанем, устроившемся на его бедрах. Он не двигается, сидит ровно и смотрит на Хэ Сюаня сверху вниз, обводя взглядом каждую черту его лица — осунувшегося и острого, потерявшего человеческую живость. Не особо приятное зрелище, но Ши Цинсюаню словно бы все равно, и он с присущей ему упертостью находит красоту там, где нет и намека на нее. Это смущает. Хэ Сюань резко перехватывает его ладонь и, жмурясь, прикладывается к ней лбом. Он надеется, что прохладность его кожи оттолкнет Ши Цинсюаня, но тот лишь смеется. На мгновение его тело ощущается еще большей тяжестью на бедрах, и Хэ Сюань непроизвольно цепляется за тонкий пояс его ночной накидки — шелк ткани так и норовит ускользнуть меж пальцев. — Хэ-сюн. — Ши Цинсюань вновь зовет его, и Хэ Сюань отворачивается лицом куда-то в сторону, пытаясь безмолвно отстранить его от себя. Он снова использует излюбленную уловку в виде пренебрежения, так и не поняв, что она никогда не работала — наоборот, Ши Цинсюань, привыкший к пренебрежению от самой судьбы, тянется за ней как за чем-то привычным. Теплая ладонь, приложенная ко лбу Хэ Сюаня, спускается вниз по его лицу. Костяшки очерчивают неровности носа и игриво поддевают самый кончик, спускаются ниже к губам, чтобы обвести тонкий контур — Хэ Сюань пытается цапнуть его кожу зубами, но Ши Цинсюань оказывается проворнее и обхватывает пальцами его острый подбородок. — Неужели я настолько не нравлюсь тебе? Нравится. Ши Цинсюань очень нравится ему — настолько, что это по привычке вызывает волну раздражения. Хэ Сюань крепче сжимает его запястье, то ли цепляясь за него и прося зайти еще дальше, то ли вновь пытаясь отогнать от себя; снова останавливается на чем-то между. Вроде делает шаг, а вроде остается на месте. Вроде позволяет себе хотеть большего, а вроде замирает и, не мигая, разглядывает вслед за ним притаившегося Ши Цинсюаня, терпеливо ожидающего его. Вроде отпускает ту часть себя, по сей день прикованную к затаенным обидам прошлого, а вроде снова оказывается пригретым между растягивающими его в разные стороны противоположностями. Раньше это было ничем более, чем попытками защитить самого себя от всего, что сбивало с пути мести — от ласковых жестов Ши Цинсюаня, которыми он все равно одаривал Хэ Сюаня, какие бы строгие взгляды он ни получал в ответ; от ямочек на его щеках, появляющихся на его лице от сухих бессмысленных шуток Хэ Сюаня, и вкрадчивых фраз, слетающих с губ Ши Цинсюаня с такой легкостью, словно бы в них не скрывается ничего. Теперь же это попытка обойти кривой дорогой то, что уже не получится выкорчевать из мертвого сердца — признание, скупое и строгое, было произнесено, и назад дороги нет. Ши Цинсюаню, научившемуся заглядывать в глубины его мертвого сердца, не требовалось большего. Хэ Сюань замирает и тем самым дает Ши Цинсюаню волю понять его жесты так, как хочется ему самому. Пусть он примет решение за него, и тогда Хэ Сюань напрочь забудет о сиюсекундной нерешительности, чтобы после обвинить во всем написанную на небесах судьбу; даже если существа вроде них лучше всех знают о том, что судьба — большая ложь, созданная для усмирения духа. Ши Цинсюань затаенно улыбается, не желая поддаваться слишком хорошо узнаваемой уловке — не тогда, когда он просит о чужой уязвимости; он поглаживает подбородок большим пальцем, едва ощутимо задевая ногтем нижнюю губу в игривой попытке поторопить его с ответом. Молчание. Хэ Сюань ничего не говорит — просто смотрит глаза в глаза, пытаясь уловить в его взгляде катастрофично близкий момент к тому, когда Ши Цинсюань усомнится в себе и отступит назад, вслед за этим — затаенно начинает винить себя в том, что перешел через выдуманную, одному лишь Хэ Сюаню известную, черту. — Ну же. — Его тон капризен, но все также мягок. Хэ Сюань находит ладонь Ши Цинсюаня и аккуратно, с долей нерешительности, переплетает их пальцы. — Ответишь? — Нет. — Уголок губ Хэ Сюаня едва дергается. — Не нравлюсь? — Глупость. — Наибольшее, что Хэ Сюань способен сказать. Западня обнимающих его бока бедёр лишает внятных мыслей, а тепло пальцев Ши Цинсюаня, то и дело сжимающих и сразу же разжимающих его, и мягкость кожи клонят в сон. Рядом с ним Хэ Сюаню хочется спать — не в попытках скрыться от тревоги, а потому что впервые он не сжираем ею полностью, до обглоданных костей, — но он держится за зыбкую границу между сном и реальностью, не в силах отвести взгляд от возвышающегося над ним Ши Цинсюаня. Его глаза — голубые, обычно с затаившейся смешинкой, напоминающей искрящиеся блики солнца на живой воде, — сосредоточенно разглядывают Хэ Сюаня в ответ, плавно движутся по лицу и гладят заострившиеся черты; кажется, что оттого его лицо само теряет юношескую припухлость и перенимает чужие черты. Может, это всего на всего простое чудо взгляда влюбленного, когда больше всего хочется найти в том, кого любишь, частичку себя самого, чтобы окончательно и молчаливо повесить замок на свое сердце, сказав: "Да, это именно ты." Хэ Сюань тянется к завиткам волос Ши Цинсюаня, скучивающимся у него на груди маленькими змейками, и поддевает их, чтобы те скользнули кольцами на палец. Кончики спутываются меж собой, и он пытается распутать их острым ногтем. Безуспешно. Ши Цинсюань, наблюдающий за внезапной сосредоточенностью Хэ Сюаня, склоняется к нему, нос к носу, и коротко целует; отстраняется, выхватывает секунду, чтобы потереться своей теплой щекой о его холодную и заглотнуть воздух, и целует снова, уже с большей настойчивостью и уверенностью. Хэ Сюань чувствует, как руки Ши Цинсюаня блуждают по его телу в попытках найти пояс ханьфу — цепляются за плотно застегнутый воротник и скользят вниз по золотой вышивке, обхватывают щеки и оглаживают грудь, пересчитывая выступающие ребра. Хэ Сюань жмурится, потерянный в ощущениях: каждое прикосновение к его измученному телу, обтянутому серой кожей поверх выступающих костей, оказывается чрезмерным — настолько, что от них хочется ускользнуть, скрутиться в кольцо вслед за завитками волос Ши Цинсюаня и исчезнуть, чтобы не испытывать их вновь. Пальцы Ши Цинсюаня везде: заправляют пряди волос за острое ухо, оглаживают скулы, залезают под ворот, оставляя фантомные следы ногтей на груди, и делают это так, будто бы не испытывают отторжения от того, что ощущают своей мягкой кожей — умерщвление, липкость и холод. — О чём ты думаешь? — Ши Цинсюань накручивает пояс его ханьфу на палец и медленно тянет на себя — Хэ Сюань улавливает едва ощущаемое копошение под спиной от пояса, постепенно ускользающего из-под спины. Ши Цинсюань игриво помахивает кончиком пояса перед его лицом, будто бы заманивая дальше и обличая его ложные представления о своей выдержке — вся она в одной шелковом лоскутке, крепко сжатом в его ладони. Хэ Сюань не пытается ухватиться, вместо этого молчаливо наблюдает за тем, как ногти Ши Цинсюаня ловко поддевают туго застёгнутые пуговицы одну за другой и, проводя по ним еще раз, безмолвно радуясь своему мастерству, распахивает ханьфу в сторону. Очерченная грудная клетка — выпирающая будто с намеком на то, насколько некогда было велико его мертвое сердце, — выступающие острые ребра и впалый живот. Хэ Сюань не смотрит вниз, чтобы вновь не напоминать самому себе о мертвецкой угловатости. В этом мало красоты; лишь похожий на эхо отголосок некогда принадлежавшему ему вида. Должно быть, молодой, пышущий жизнью, студент Хэ пришелся бы Ши Цинсюаню больше по душе — за его сосредоточенностью и отпечатком жизненных тягот на лице все же скрывался намек на привлекательность и юношеское очарование. — Мне не нравится, когда ты думаешь, Хэ-Сюн. Это не приводит к хорошему. Ши Цинсюань как всегда по-дурацки забавен и прямолинеен, но Хэ Сюань, едва улыбающийся уголками губ, улавливает простую просьбу: "Прекрати думать о себе невесть что". — Хорошо. — Хэ Сюань тянется пальцами к выбившейся из высокой прическе прядке и смахивает ее со щеки, заправляя за ухо. Ши Цинсюань замирает, задерживая дыхания от неожиданности — теряется от простого проявления нежности... — Так просто? — …но приходит в себя, не позволяя сбить себя с толку. Ши Цинсюань поддевает ногтем подбородок и приподнимает навстречу к себе, приближающемуся к его лицу и шепчущему на ухо, — кто ты и что ты сделал с моим упрямым Хэ-сюном? Ши Цинсюань проводит кончиком носа по выступающей скуле Хэ Сюаня, спускаясь вниз к губам, и останавливается, едва касаясь их своими и сосредотачиваясь на остающемся шлейфе ленивого прохладного дыхания на коже. Хэ Сюань надеется на очередной поцелуй, но не получает его. Ши Цинсаюнь соскальзывает с его бедер и отходит от постели на пару шагов, в сторону ширмы, расшитой цветными, парящими по ткани, рыбками с пышными хвостами — ступает вдоль нее и, прежде чем нырнуть за нее, окидывает Хэ Сюаня взглядом, приспуская рукав ханьфу с плеча. Ши Цинсюань будто уподобляется игривым рыбкам в очевидной попытке завлечь его, и без того внимательно наблюдающего, приподнявшись на локтях. За ширмой — теплый свет, очерчивающий темный силуэт Ши Цинсюаня. Он неспешно стягивает с себя ханьфу, и Хэ Сюань цепляет за каждое движение. Высокая заколка, доставаемая из волос, и рассыпающиеся тяжелые локоны — Ши Цинсюань запускает пальцы в них и, наверное, прочесывает несколько раз, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. Копошение ладоней на уровне живота — развязывает пояс, не оставляя надежды Хэ Сюаню сделать это. Складки ткани, сползающие вниз по телу и тонущие в темноте — кажется, что она поглощает ханьфу. Ши Цинсюань переступает через них. Силуэт плавно двигается, и отсвет играет на изгибах тела, словно размывая их и заставляя разыгравшееся воображение додумать самому — всего лишь на короткий миг, но Хэ Сюань хватается за него с неосознаваемой жадностью. Он знает его тело — достаточно хорошо, чтобы осязать его на кончиках своих пальцев даже тогда, когда они находятся вдали друг от друга, — но ощущения прошлого не вызывают доверия, когда сейчас глазам только и остается преследовать силуэт. Ши Цинсюань выглядывает из-за ширмы — наклоняет голову, отчего пряди волос выскальзывают из-за плеча, и теплый отсвет мягко подсвечивает их пушистость, — и, едва улыбнувшись сам себе, выходит полностью, обнаженный и чуть взъерошенный. Шаг и еще шаг. — Вернись ко мне. — Ши Цинсюань не сдерживает смешка, когда слышит просьбу Хэ Сюаня — позволяет себе порадоваться маленькой победе. Хэ Сюань, пристально наблюдающий за ними, садится на край постели и на ощупь снимает с себя ханьфу, после — протягивает руку Ши Цинсюаню в приглашении подойти ближе. Тот, легко кидая на кровать маленький мешочек с пряно пахнущей мазью, вкладывает ладонь в его раскрытую, и когда он наступает пальцами ног на его, то бодается коленом и раздвигает ноги Хэ Сюаня, чтобы встать между ними. Его руки находят бедра Ши Цинсюаня и оглаживают их изгиб — настолько мягко, насколько они умеют. Хэ Сюань тяжело дышит, но пытается скрыть это — волнуется, что теплящееся внутри желание заставит его сделать что-то неверно, а все выученные под чутким наставлением Ши Цинсюаня уроки о нежности окажутся бесполезными; нежность — как будто бы удел живых. Хэ Сюань притягивает Ши Цинсюаня ближе — так, что кончиком носа чувствует щекотку от коротких, едва видных волосков на животе, — и оставляет короткий поцелуй на пупке, поднимает голову, все еще упираясь подбородком на впадинку, и замечает, как тот не дышит. Ши Цинсюань теряется от неожиданности — смелый и отчаянный на небесах и среди людских просторов, но в стенах их спальни легко поддающийся трепету. Хэ Сюань оставляет еще один поцелуй, чуть ниже пупка, и еще один, на верхней части лобка, чувствуя подбородком судорожные вздымания живота и смешивая поцелуи со слабой улыбкой. Хэ Сюань мягко опрокидывает Ши Цинсюаня на постель и склоняется над ним, опираясь на локоть; покрывает его лицо, жмурящееся от смеха, поцелуями — следы на лбу, прикрытых веках и щеках. Он посмеивается..: — Щекотно же, Хэ-Сюн! — …и тогда след остается на приоткрытых губах. Он спускается ниже, и его губы настигают кожу Ши Цинсюаня подобно водной змее. Линия челюсти, едва заметная ямка на подбородке, изгиб шеи и впадинка между ключиц — его кожа пахнет чем-то сладковатым, сложно угадываемым, а на языке остается странный горьковатый привкус; наверное, это очередная вязкая субстанция из одной из пирамиды баночек на туалетном столике, которая была стащена из мира людей. Неважно. Хэ Сюань сглатывает, не позволяя себе оторваться от Ши Цинсюаня, дрожащего в его руках и старающегося прижаться к нему как можно ближе в попытке показать, что он полностью в его власти. Хэ Сюань лишь крепче сжимает его бедро и отрывается, чтобы посмотреть на него, беззвучно хватающего ртом воздух — сейчас, взъерошенный и раскрасневшийся, он кажется совсем юным, и Хэ Сюаню кажется, что будто его сердце пропускает удар. Сущая глупость. Он пытается сползти вниз, чтобы устроиться между ног Ши Цинсюаня, но тот крепко обхватывает пальцами его подбородок, притягивая ближе к себе. — Нет. Не в этот раз. — Хэ Сюань делает попытку перехватить инициативу — намеренно сокращает расстояние между их губами, чтобы Ши Цинсюань на момент забылся и отступил. Не срабатывает: он с усилием толкает Хэ Сюаня плечо, и тот падает на спину, сразу же чувствуя тяжесть на своих бедрах. Ши Цинсюань ерзает, пытаясь удобнее усесться — Хэ Сюань останавливает его, впиваясь пальцами в его бедра, но не может остановить расползающийся по телу жар, заполняющий его изнутри настолько, что кажется, будто его возможно почувствовать сквозь тонкую кожу; она все также холодна. Хэ Сюань хватает ртом воздух — то ли в глупой попытке охладиться, то ли в попытке взять короткую паузу, избавиться от напряжения и вернуться к точке, с которой он начинали. Губы произносят его имя до боли ласково, губы касаются его лица, губы все также дразнят его, и все, чего хочется — снова испытать привычное раздражение от всего этого. Он не может, потому что вес чужого тела приятно давит на бедра, чужие бедра медленно покачиваются и замедляются там, где больше всего нужно, а чужие руки обхватывают его и ласкают тело вслед чужим желаниям. Хэ Сюань не может, потому что накатывающее ощущение тепла и разделенной на двоих интимности — на грани с запредельной уязвимостью — окукливает сознание, запирая его в тумане тягучего удовольствия. Он поднимает взгляд на Ши Цинсюаня. Взмокшая челка липнет волнами ко лбу, тонкие концы волос скручиваются на подобие ракушек на бледном, недостаточно тронутом поцелуями Хэ Сюаня, теле; оно плавно покачивается, и от него тяжело отвести взгляд. Возможно, Хэ Сюань влюбился первым, но он никогда не признается в этом Ши Цинсюаню — тот расстроился бы, узнай он о том, что сердце Хэ Сюаня осталось покоренным просто так, безо всяких усилий с его стороны. Ши Цинсюань вглядывается в его лицо, прижавшись щекой к плечу — несмотря на заметную игривость, взгляд все равно остается въедливым, готовым в любой момент поймать намек на чужое недовольство. — Сюань-Сюань, — Хэ Сюань тихо хрипит, тянется ладонью к шее Ши Цинсюаня и, обхватывая ее, заставляет придвинуться ближе к себе — так, чтобы губы касались мочки уха. Рука Ши Цинсюаня направляет его ладонь вниз, к тому месту, где их члены, тесно соприкасаясь, трутся друг о друга. — Делай, что считаешь нужным. Хэ Сюань сжимает члены их переплетенными пальцами и проводит вверх-вниз — чувствует, как между прижатой коже ладоней просачивается смешанная естественная смазка друг друга. Ши Цинсюань съезжает лбом на плечо Хэ Сюаня, и тот повторяет вновь и вновь, то надавливая, то ослабляя хватку, в погоне за ощущением наслаждения от жмущегося к нему Ши Цинсюаня. Он мечется, цепляясь свободной рукой за плечо Хэ Сюаня и всеми силами сжимая губы в тонкую полоску, чтобы не издавать никаких звуков кроме молчаливого пыхчения, но сдается — присасывается губами к подбородку Хэ Сюаня и в моменты, когда тело пробивает на крупную дрожь, прикусывает его. Хэ Сюаню нравится. Его дыхание тяжелеет не столько от их сжатых и касающихся членов так, как хочется больше всего, сколько от Ши Цинсюаня на нем — взъерошенного и потерявшего свою игривость, нуждающе жмущегося к нему, словно бы лишь один Хэ Сюань может заставить его почувствовать себя хорошо, и без стеснения оставляющего на нем следы, за которые он ни капельки не постыдится утром. Он теряется в ощущениях от того, насколько Ши Цинсюаня много — как много новых ощущений он заставляет чувствовать, как много запахов и вкусов оставляет после себя, как много всего он позволяет увидеть в самом себе, словно бы раз за разом безмолвно спрашивая, сможет ли Хэ Сюань принять его другим? Сможет ли он разглядеть каждую новую деталь — часть бережно разобранного самого себя, протянутая ему на ладошке, будто ребенком, стеснительно ищущего внимания важного взрослого? Ши Цинсюань так и не получил ответа, оттого продолжает надеяться на него хотя бы с такие моменты — когда оба находятся на грани от каким-то громких, делающими их еще и глупыми, слов. Ши Цинсюань останавливает Хэ Сюаня и снова утыкается в его шею в желании отдышаться. Тот вплетает пальцы свободной руки в волосы, пытаясь прочесать их по всей длине — уже успели запутаться, — и приласкать макушку. Ши Цинсюань улыбается в его кожу — Хэ Сюаню не нужно видеть этого, чтобы знать, достаточно ощутить мокрый след рта на шее; он лениво поднимается, все еще опираясь рукой на плечо, и Хэ Сюань, сначала потянувшийся за ним, чтобы оставить рядом с собой, все же нехотя отпускает, наблюдая за тем, как Ши Цинсюань садится у его ног и легким движением ладоней разводит их в стороны. Тот и не сопротивляется и отдается его рукам, пытаясь справиться с наплывом мыслей о Ши Цинсюане — возвышающимся над ним, использующим свою тихую силу и берущем его под свой контроль. Непривычно, и оттого Хэ Сюань не может найти точку опоры среди всех воображаемых, проносящихся с едва описуемой скоростью в его голове, картинок: как будут ощущаться касания, как будут ощущаться поцелуи, как будет ощущаться сам Ши Цинсюань внутри него? Он бесконечно думает и снова теряет связь с реальностью, которую так усердно пытается предугадать в воображении, но возвращает ее вновь, когда Ши Цинсюань, ведя кончиками ногтей вниз по ноге, по худому бедру, ложится между раздвинутых ног. Хэ Сюань задерживает дыхание и неожиданно пытается свести их — вместо этого зажимает голову Ши Цинсюаня между, так, что тот, наоборот, льнет щекой ко внутренней части бедра и трется, согревая ее теплым дыханием. От касания кончика носа бегут мурашки, от поцелуев, нежных и невесомых, словно бы остаются отпечатки, что кажется — стоит с утра ему попытаться рассмотреть тело в зеркале, как обязательно наткнется на оставшийся на коже мягкий контур губ Ши Цинсюаня. Хэ Сюань откидывает голову назад и жмурится, но даже в полной темноте видит одного лишь его, старательно выцеловывающего его бедра, изредка прикусывающего и сразу же зализывающего укусы, намеренно избегающего его члена, как бы в подразнивании оттягивая момент; он легко представляет затаившуюся на его лице тень сосредоточенности, словно бы каждый оставленный поцелуй, каждое поглаживание и полумесяцы ногтей на бедрах — идеально просчитанный шаг, но легко подрагивающие ресницы выдают его волнение. Хэ Сюань протягивает руку и вслепую касается лица Ши Цинсюаня, ловит щеку в ладонь, находит большим пальцем местечко между бровями — и правда нахмурены — и прерывает его, спускаясь вниз к кончику носа, на котором остались капли естественной смазки Хэ Сюаня. Быстрое касание языка к члену — Хэ Сюань приподнимается на локте, распахивая глаза. Ши Цинсюань, полностью сосредоточенный на процессе, не смотрит на него. Он обхватывает губами головку и легонько посасывает, помогая себе языком, но Хэ Сюаню хватает этого, чтобы тихо зашипеть — и от внезапно поймавшего его ощущения разрыва связи с реальностью, и от блеска на губах Ши Цинсюаня, измазавшего еще и его подбородок. Тот едва улыбается и берет глубже. Хэ Сюань чувствует ладонью, как собственный член натягивает щеку и двигается вслед движениям головы Ши Цинсюаня и, засмотревшись на выпирающую головку, не успевает заметить, как пальцы того находят его вход, мягко массируя его и подготавливая к растягиванию. Ши Цинсюань ловко закидывает ноги Хэ Сюаня себе на плечи и пододвигает его ближе к себе, обхватив бедра; тот чувствует, как члену становится неожиданно, но приятно узко, и кладет ладонь на макушку Ши Цинсюаня, поглаживая ее и безмолвно — потому что не смог бы произнести ничего вразумительного, — благодарит его. Ши Цинсюань снова находит пальцами вход и, надавливая на него, входит одним пальцев — на пробу, медлительно продвигаясь глубже в поисках нужной точки; рот же, опухший и покрасневший по контуру, продолжает обхватывать член Хэ Сюаня, не увеличивая темп, но и не давая ему передышки. Он тяжело дышит, охотно убеждая себя, что тонкая кожа, обнимающая кости, помогает ему наполняться воздухом — нос жжет изнутри, а горло, крепко удерживающее так и стремящиеся покинуть его звуки, ощутимо саднится. Ему не удается: стон слетает с губ, когда Ши Цинсюань щекочет пальцем точку внутри него, а сам же подается вперед. Тот закашливается с членом во рту, и Хэ Сюаню приходится погладить его по голове в извинении. Внутри — два пальца, набирающие темп и теперь то продвигающиеся глубже, то выходящие из входа, из-за чего Хэ Сюань начинает ощущать разочаровывающую пустоту. Слишком много всего для существа, привыкшего чувствовать лишь ничто: неожиданно приятная наполненность и отдающие щекоткой движения внутри, подводящие к абсолютной потере себя; узость горла, тепло вокруг члена и язык, не дающий ему ни капли покоя; Ши Цинсюань, такой красивый и такой непривычно сосредоточенный, будто бы вылюбливание несчастного тела Хэ Сюаня — единственное, что стоит его внимания во всех трех мирах. Внутри — три пальца: тело бьется в крупной дрожи, а пальцы крепко сжимают волосы на макушке Ши Цинсюаня. Плохо и хорошо одновременно. Жарко и холодно. Хочется умереть снова, но он как никогда близок к жизни. Все прекращается, и вокруг — оглушающая тишина, словно бы Хэ Сюань полностью потерял слух; из всего в мире осталось лишь ощущение невыносимого жара в паху и пустота внутри него. Ши Цинсюань утыкается лбом в его пах — член оставляет следы на щеке, — и пытается отдышаться. Он поднимает голову и, не сводя взгляда с Хэ Сюаня, слизывает белесые остатки с губ. Слишком много всего. — Иди сюда. — Хэ Сюань зовет его, и Ши Цинсюань, глупо хихикая, подползает к нему прямо по телу, чтобы получить свой мокрый поцелуй. Хэ Сюань понимает, насколько глупо он выглядит и еще глупее ведет — совсем разнежился, совсем не в силах противостоять рту Ши Цинсюаня. — Можно я…? — Ши Цинсюань шепчет в коротких мгновениях между жадными, прерывистыми поцелуями — кажется, что Хэ Сюаню и не нужно большего, но тот кивает, сжимая коленями бедра Ши Цинсюаня и тем самым поторапливая его. Он посмеивается и отказывается торопиться — тогда губы Хэ Сюаня находят особо любимое местечко на шее и прикусывают кожу; наверное, в этот раз точно останется след. Ши Цинсюань нехотя сползает с него и вновь садится между ног, тянется к тонкой подушке в изголовье и пытается пропихнуть ее под поясницу Хэ Сюаня — тот приподнимает бедра и помогает ему, дотягиваясь пальцами до мешочка и нетерпеливо всучивая его в руку Ши Цинсюаню. Он развязывает его и опускает два пальца внутрь, набирая плотную мазь кончиками пальцев, и Хэ Сюань не может отбросить мысль об этом жесте — глупо думать о таком, но он словно бы чувствует эти пальцы внутри себя, их аккуратные размеренные движения и их давление на узкие стенки; в горле комок, по ногам бегут мурашки от приятного ожидания. Ши Цинсюань берет его руку и оставляет набранную пальцами мазь в центре ладони, обхватывает ее и подносит к своему члену, тихо спрашивая, — смажешь? Хэ Сюань, немедля, обнимает ладонью член и с усилием проводит вверх-вниз, размазывая мазь по всей длине; останавливается на головке, играясь с ней кончиками пальцев — намеренно дразнит, отчего Ши Цинсюань не сдерживает тяжелого вздоха и откидывает голову назад, открывая вид на взмокшую шею с прилипшими к ней прядями волос. Хэ Сюань дотягивается до мешочка и набирает еще мази — уже не для Ши Цинсюаня, а для себя; он не трогает себя — оставляет это на чужое удовольствие, — а лишь дотрагивается до своего растянутого входа и смазывает его. Пряный запах мази, отдаленно напоминающий о сладких апельсинах и каких-то тяжело различимых специях, смешивается с запахом пота и жара, густого настолько, что от него чешется внутри носа. Прикосновения к самому себе оказываются не настолько приятными — непривычными, слишком щекотными и не такими приятными, словно бы тело отвергает его самого и требует близости Ши Цинсюаня. Хэ Сюань тяжело выдыхает и утыкается носом в плечо, чувствуя, как к вискам неприятно налипают волосы. — Сегодня этим не ты занимаешься. — Ши Цинсюань заправляет пряди за острое ухо и мимоходом, совсем легко, поглаживает щеку — от нее исходит жар, но кожа остается все такой же обескровленной. Он подползает ближе, снова разводит ноги в стороны, намеком требуя обвить их вокруг себя, и поглаживает пах, как бы невзначай задевая ноготком основание члена — совсем немного, но этого достаточно для Хэ Сюаня, чтобы снова почувствовать себя так, словно бы все накопившиеся чувства походят на проглоченное лезвие. — Чувствую особо ревностное отношение с твоей стороны. — Хэ Сюань не сдерживает подколки, рожденной, скорее, не желанием подшутить над любовью Ши Цинсюаня к его телу, а своим непониманием причин этой любви. Ши Цинсюань смотрит на мир, который так бесконечно долго был к нему жесток, широко распахнутыми глазами ребенка, в которых могла бы уместиться вся вселенная, но они выбирают смотреть только на него, жадно хватаясь за каждую еще не изученную черточку, каждый пока еще не знакомый изгиб. Хэ Сюаню тяжело это понять, потому что тот, кем хочется бесконечно любоваться — это не он, а тот, кто перед ним. —Да. — Ши Цинсюань произносит это так легко, что Хэ Сюаню не остается ничего иного, кроме как хмыкнуть. Он чувствует, как чужие бедра притираются к его, как чужой член почти касается его входа, как чужие руки нежно массируют его живот будто бы в попытке успокоить и заверить, что все будет хорошо. Хэ Сюаню не страшно, но он готов притвориться, чтобы и дальше испытывать эти прикосновения на себе. — Потому что… просто помолчи. Ши Цинсюань обхватывает головку своего члена и, чуть сдавливая ее, направляет ко входу Хэ Сюаня, аккуратно проталкивает его внутрь и замирает, боясь двигаться дальше. Его грудь перестает быстро вздыматься, он задерживает дыхание от внезапно накатившего волнения, наверняка, борющегося внутри со сдерживаемым возбуждением. Пальцы ощущались иначе, но Хэ Сюань неспеша привыкает к этой разнице, тянется руками к бедрам Ши Цинсюаня, чтобы погладить их в безмолвной благодарности; не решается на слова из-за страха, что они останутся неразборчивым хрипом на губах. Тот, улавливая подбадривания через прикосновения, начинает медленно двигаться, с каждым аккуратным толчком проталкиваясь чуть глубже, готовый в случае чего остановиться. Хэ Сюань не просит. Он прикрывает глаза, наблюдая из-под опущенных ресниц за движениями бедер Ши Цинсюаня — за их плавными покачиваниями, от которых хочется раздвинуть ноги шире, словно бы это поможет принять еще больше; за тем, как собственный член, мокрый от выступившей смазки, каждый раз сталкивается с его животом, а собственные бедра подчиняются темпу Ши Цинсюаня и движутся с ними в унисон. Это завораживает. Хэ Сюань тяжело сглатывает, хватаясь за чужое тело сильнее. Ши Цинсюань, не переставая двигаться, обхватывает его ноги и закидывает себе на плечи, поочередно оставляет поцелуи на выступающих косточках щиколоток — его губы обдают жаром. Толчок и еще толчок — Ши Цинсюань старателен, движется медленно, но заходит глубоко, что Хэ Сюань чувствует, как собственный член сталкивается с его лобком. Он проезжается по нужной точке внутри — с губ Хэ Сюаня срывается громкий хрип, и он подмахивает бедрами в ответ, будто бы тело просит еще без воли его сознания. Оно затуманено неконтролируемым желанием — таким, что тело больше не принадлежит ему, оно всецело тянется за Ши Цинсюанем, оно зависимо от его действий и касаний; если он остановится, то мир остановится вслед за ним. Он подмахивает бедрами, сбивая заданный Ши Цинсюанем темп, и попадает по нужной точке — внутри прокатывается дрожь. — Сюань-Сюань, — Хэ Сюань снова хрипит, снова цепляется за его бедра — нервозно и словно бы по-детски капризничая, и зовет его, — иди ко мне. Ши Цинсюань сползает вниз и ложится на Хэ Сюаня — грудь к груди, живот к животу. Хэ Сюань крепко обнимает его за плечи, утыкается носом в его вспотевшую шею и целует, бесконечно целует ее от неумения выразить все, что он испытывает в моменте, как-то иначе. Ши Цинсюань постанывает на ухо, прикусывая мочку, и продолжает двигаться — каждый толчок заставляет его тереться своим телом о тело Хэ Сюаня. Ужасно. Хэ Сюаню, разгоряченному и мечущемуся между теплом Ши Цинсюаня и собственным страхом, кажется, что этого мало — словно бы отпустив себя, открыл новые границы собственного желания, внезапно оказавшимися бескрайними. Хэ Сюань находит ладонь Ши Цинсюаня и стискивает ее, переплетая их пальцы — их близость ощущается не настолько откровенной, как этот маленький жест, рожденный из внезапно осознанного страха открыться не столько перед другим человеком, сколько перед самим собой. Желание быть близким с кем-либо, желание быть любимым просто так, желание быть любимым Ши Цинсюанем просто так смущает его, заставляет стесняться самого себя настолько, что хочется скрутиться и спрятаться в самом себе; оно было всегда, просто пряталось в тени, пока Ши Цинсюань мастерски не нашел его и не вытащил на свет — он снова оказывается на шаг впереди, понимая Хэ Сюаня лучше него самого и не требуя ничего взамен. Может, поэтому это и вызывало нелепое, не такое уж и беспричинное, раздражение у Хэ Сюаня. Он тянется к его губам и утягивает в мокрый, наполненный слюнями, поцелуй, сбиваемый тяжелыми вздохами и постанываниями. Их тела переплетаются, повторяя изгибы и отвечая движению движением, дыханию дыханием и очередному поцелую очередными поцелуем. Хэ Сюань задыхается — горло саднит, и каждый вздох отдает острой болью, сползающей по стенкам вниз, словно бы ища свое продолжение в болезненной растянутости; хочется еще больше воздуха от такого же болезненно приятного трения на члене, зажатом между их телами. Ши Цинсюань трется об его тело, задевая головку: с каждым разом получается все плавнее, несмотря на увеличивающийся темп, и смазка размазывается по их животам, и Хэ Сюань чувствует себя почти таким же зажатым ощущениями со всех сторон, набухающими внутри все больше и больше. Оба гонятся за этими ощущениями, негласно пытаясь подловить момент, когда они настигнут обоих. Ши Цинсюань внезапно перестает извиваться и останавливается, тесно прижимаясь вслед замершему Хэ Сюаню — наверное, почувствовал, насколько тот тесно сжался внутри. Их тяжелые дыхания смешиваются, и в момент бездействия улавливаются хаотичные, но в унисон бьющиеся сердца. Хэ Сюань сглатывает — так громко, что кажется, Ши Цинсюань мог слышать это. Тот утыкается лбом в правую щиколотку и снова начинает двигаться, медленно и с большей решимостью, чем в первый раз — Хэ Сюань сжимается еще больше от того, насколько остро ощущаются его толчки внутри; стенки успели привыкнуть к приятному трению, но за короткую остановку будто бы успели истосковаться по нему. Ши Цинсюань резко выходит и входит в него во всю длину, делает так еще раз и еще, проезжаясь ровно так, как хочется больше всего, и заполняя так правильно, что Хэ Сюань не сдерживается. Он успевает крепко обхватить плечи Ши Цинсюаня свободной рукой и прижать его к себе со всей силой, чтобы прикусить его шею — в той точке, где бешено бьется пульс, — и с судорожным вздохом излиться, испачкав их животы. Хэ Сюань хочет отпустить Ши Цинсюаня, смущенный неожиданной жаждой слиться с ним воедино, но хватается снова, когда тот кончает внутрь и придавливает его, совершенно обессиленный. Молчат. Пытаются восстановить дыхание. Хэ Сюань спускает ноги с плеч Ши Цинсюань и обнимает ими его бедра — все равно он не слезет с него еще долгое время; заполненность внутри начинает ощущаться болезненной от того, что член Ши Цинсюаня, слабо пульсирующий, все еще находится в нем. Хэ Сюаню не хочется торопить его — он поглаживает его взмокшие волосы на макушке, расчесывая пряди пальцами и спускаясь по ним вниз, до самых спутанных завитков на кончиках; наматывает прядь на палец и тонкими кончиком щекочет его щеку — тот дергает кончиком зацелованных, покрасневших губ, тихо сопя. — Ты… излишне молчалив. — Ши Цинсюань ложится на его грудь другой щекой и, приоткрыв один глаз, осматривает его — хитро и заинтересованно, словно ища подвох. — Это смущает. — Да. — Хэ Сюань выдыхает, не зная, что можно было бы сказать еще в свое оправдание — во время из близости обычно громок Ши Цинсюань, а не он. Он подползает ближе — Хэ Сюань жмурится, сжимая губы, — и шепчет на ухо: — Но я все же тебе нравлюсь. — Своевременный вывод, Сюань-Сюань. — Хэ Сюань чувствует расползающуюся улыбку на своей щеке. Ши Цинсюань приподнимается, расставляя руки по обе стороны его тела, и со всей серьезностью предупреждает Хэ Сюаня, держащегося за его талию: — Я буду осторожен, хорошо?