Глава первая.
15 декабря 2025 г., 17:11
После завтрака Николас вместе с Кудрявым менестрелем отправились на занятия. Николас брёл по коридору в подавленном состоянии, опустив голову, и тёмные пряди его волос струились по потемневшему лицу. Менестрель скакал возле него как ужаленный, пытаясь поднять или хотя бы улучшить его настроение.
Но Николасу не нужен был оптимизм Менестреля. Ему нужен был суровый и педантичный Лазарь.
Семинаристы дошли до нужной аудитории, отыскали два свободных места и поспешили их занять до того, как их опередят другие студенты. Семинаристы заходили в аудиторию по двое-трое, шаркая ногами по вытертому до блеска паркету. Из-за дверей других аудиторий доносился глухой гул голосов: кто-то повторяет греческий алфавит, кто-то спорит о толковании Евангелия, а кто-то просто дремлет, уткнувшись лбом в раскрытый псалтырь.
—Опять «Догматику» первым часом... — пробормотал Николас, потирая переносицу. Из-за очередного ночного кошмара каждое слово преподавателя теперь будет тонуть в вате недосыпа.
—Зато отец Гермоген разрешает дремать, если делаешь вид, что углублённо конспектируешь, — ухмыльнулся Кудрявый менестрель, ловко подбрасывая и тут же ловя чернильницу. Николас перевёл на него взгляд.
Менестрель, как всегда, выглядел так, будто только что вышел из хора — рыжие волосы в беспорядке, ряса перекошена, но в глазах озорной блеск. В кармане у него, конечно же, была спрятана флейта — запрещённая в стенах семинарии, но вечно выдающая его мелодичным постукиванием при ходьбе.
Николас позволил себе улыбнуться краешком губ.
Отец Гермоген, приблизившись к доске, медленно вывел мелом: «Испытайте духов...». Николас пробрался к своему месту — скамья у окна, где когда-то сидел Лазарь. Дерево здесь до сих пор хранит царапину от его пера — тонкую, как грех.
—Брат Николас, вы опять не выспались? — пробормотал семинарист, расположившийся ровно по диагонали от Николаса. Николас в ответ огрызнулся себе под нос, но беззлобно. Кудрявый Менестрель тем временем устроился рядом и тут же принялся рисовать на полях тетради ноты, якобы конспектируя. Отец Гермоген, заметив, бросил на него взгляд, но вздохнул и продолжил:
—Сегодня разберём Послание к Римлянам. Глава 1...
***
Голос отца Гермогена гудел где-то на фоне, ровный и монотонный, как шум дождя за окном.«…и посему естество человеческое, падшее в Адаме…»
Николас переводил взгляд на доску, где мелом были выведены слова апостола Павла, но буквы расплывались, превращаясь в нечто бесформенное. Вместо них перед глазами вставали другие строки — те, что Лазарь когда-то написал на обороте конспекта, зная, что только Николас их увидит:«Твои пальцы на моем запястье — единственная молитва, в которой я не сомневаюсь.»
Он резко перевел взгляд в окно. За стеклом, в сером утреннем свете, качались голые ветви. Там, в тени, на мгновение мелькнул силуэт. Знакомый наклон светлой головы. Знакомые губы, чуть приоткрытые, будто собирающиеся что-то сказать... Николас сглотнул: «Нет. Его нет. Его больше нет.» Но тело помнило. Помнило, как губы Лазаря прижимались к его ладони в темноте их тайной комнатки над библиотекой. Как они шептали: «Ты мой грех, и я не хочу прощения».«…падшее естество не может спастись иначе, как через искупление…»
Отец Гермоген постучал указкой по доске. Николас вздрогнул. Нужно было срочно отвлечься. Он резко повернулся к Кудрявому менестрелю, который сидел рядом, подперев щеку рукой, и явно не слушал лекцию. Вместо конспекта перед ним лежал листок с набросками какой-то запрещённой мелодии — ноты выстраивались в игривый, почти кощунственный мотив. —Ты опять сочиняешь что-то, за что тебя выпорют, — прошептал Николас, нарочито грубо. Менестрель повернулся, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. —А ты опять витаешь там, где надо, — парировал он, намеренно медленно обводя взглядом лицо Николаса. —Хочешь, я тебя верну в реальность? Он прикоснулся к струнам невидимой лютни в воздухе, а затем — к запястью Николаса, ровно в том месте, где когда-то лежали пальцы Лазаря. Николас отдёрнул руку, но было поздно. Воспоминание рассыпалось. Лазарь исчез. Остались только скрип перьев, монотонный голос преподавателя и тихий смех Кудрявого менестреля, который уже шептал: —Спокойно, Кольчужник. Я просто напомнил тебе, что ты ещё жив. А где-то в углу аудитории, на стене, тень от кадильницы вдруг дёрнулась — будто в такт его словам. «Лучше бы я был мёртв», — мысленно вздохнул Николас, возвращаясь к лекции и старательно выводя слова отца Гермогена одно за другим. На занятии по церковнославянскому языку Николас откровенно засыпал. В аудитории было ужасно душно, воздух был пропитан запахом воска, пота и старой бумаги. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие узкие окна, тянулся ленивыми полосами по полу, но до парт так и не дотягивался, оставляя семинаристов в сероватой полутени. Николас сидел, подперев голову рукой, и отчаянно боролся с тяжелеющими веками. Буквы в учебнике плясали перед глазами, сливаясь в неразборчивые строки. —Живитѣ… живёте… или живѫтъ?.. — бубнил отец Иннокентий, медленно прохаживаясь между рядами. Его голос, монотонный и густой, как мёд, тёк где-то на грани сознания Николаса, превращаясь в ровный, убаюкивающий гул. Последние три ночи он провёл, перечитывая дневник Лазаря. Тот черновик, где страницы были испещрены не только богословскими заметками, но и обрывками их тайных разговоров, записанных между строк. Где на полях то и дело встречались наброски его профиля — небрежные, но узнаваемые. «Если бы ты знал, как сложно молиться, когда все мысли о тебе...». «Любимый». Николас моргнул. Веки стали свинцовыми. Кудрявый менестрель, сидевший рядом, незаметно толкнул его локтем под столом, но было уже слишком поздно. Сон накрыл его, как волна. Внезапно он уже не в классе.†††
Он стоит в узком коридоре семинарии ночью, а перед ним — Лазарь, но не такой, каким он его помнит. Его лицо бледнее обычного, губы чуть синеватые, как будто от холода. Но глаза... глаза горят. —Ты должен проснуться, — говорит Лазарь, но его голос звучит странно эхом, будто доносится из-под толстого слоя воды. —Почему? — хочет спросить Николас, но не может пошевелиться. Лазарь протягивает руку, и Николас видит — его пальцы прозрачны, как дым. —Потому что он здесь.†††
Жёсткий толчок в бок. Николас вздрогнул и резко поднял голову. Аудитория была залита неестественной тишиной, и все красноречиво уставились в его сторону. Отец Иннокентий нависал прямо перед его партой, сложив руки на груди. Его губы были плотно сжаты, а в глазах плескалось нечто большее, чем просто раздражение. —Брат Николай. — Он заговорил нарочито медленно, растягивая слова. —Не соблаговолите ли вы просветить нас, как правильно перевести „и тьма не объяла его“? Николас застыл в оцепенении. Разумеется, он не слышал последние десять минут лекции. Его губы медленно разомкнулись, но слова замерли на кончике языка. И тут — к счастью! — справа раздался тихий, напевный шёпот Кудрявого менестреля: —И свет во тьме светит... Николас повторил машинально. Отец Иннокентий какое-то время смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, а затем медленно кивнул. —Правильно. Но светить мало. Надо ещё и бодрствовать, — отметил он, склоняя седую голову к правому плечу. Семинаристы в аудитории захихикали. Но Николас не почувствовал облегчения даже после подбадривающего взгляда Кудрявого менестреля, потому что на стене за спиной преподавателя виднелась тень, и она не совпадала с его силуэтом. Она казалась гораздо выше. И... слишком знакомой. После того, как измотанных и зевающих семинаристов отправили отсыпаться перед субботней божественной литургией, Кудрявый менестрель куда-то испарился. Николас забеспокоился: рыжую шевелюру этого изумрудного паренька было видно издалека и везде, куда ни глянь, поэтому его исчезновение заставило Николаса не на шутку испугаться. Учитывая тот факт, что Менестрель не скрывал, но и не афишировал свою ориентацию, с ним могли сделать что угодно. Внимание Николаса привлекла одинокая башня, возвышающаяся в нескольких метрах от семинарии: ходили слухи, что именно в ней встречались «особенные» семинаристы, поэтому Николас незамедлительно отправился именно туда. Дождавшись, когда преподаватели скроются в здании семинарии, а студенты исчезнут за дверью общежития, он перехватил поудобнее свою сумку и по тропинке побежал к башне. Мёрзлая земля приятно хрустела под сапогами, создавая аккомпанемент его шагам. Добежав до башни, Николас остановился в нескольких шагах от входа и согнулся пополам, пытаясь отдышаться. «Почему бы тебе не начать заниматься музыкой в семинарии, а-а?...» — задыхаясь, прохрипел Николас. Когда лёгкие перестало резать от нехватки воздуха, Николас выпрямился и пошарил затуманенным взглядом по тёмным окошкам башни, словно пытаясь разглядеть робкую дрожь пламени в керосиновой лампе или рыжую гриву Менестреля. Николас приблизился к башне, провёл ладонью по треснувшему стеклу, стирая пыль. Пригляделся. Внутри было темно, но Николас надеялся разглядеть чей-нибудь силуэт. Он отошёл от окна, взялся за облезшую ручку двери и толкнул. Та медленно, будто с неохотой, открылась. С неё посыпались щепки и частички белой краски. Николас вошёл в башню, осторожно пробуя ногами ненадёжный, отсыревший пол. Свет внутрь проникал только через окна и сейчас распахнутую настежь дверь. —Менестрель? — окликнул Николас и прислушался, надеясь получить в ответ хотя бы задорный смех приятеля. Но на его зов откликнулся лишь ветер, захлопнув за Николасом дверь. Основной ярус башни погрузился в темноту, поэтому Николас был вынужден вынуть из кармана мобильник и включить фонарик. Луч холодного, белого света выхватил из тьмы деревянный стол, старые папирусы и блестящие подсвечники. Тяжело вздохнув, Николас подошёл к винтовой лестнице с узкими шаткими ступеньками и медленно поднялся на ярус повыше. Он прижимал ладонь к холодной стене, чувствуя под пальцами шершавые следы чьих-то ногтей — может быть, семинаристов прошлого века, может быть, кого-то другого. Кудрявый менестрель сидел на разбитом каменном выступе, перебирая струны невидимой лютни в воздухе. Его пальцы двигались легко, будто он и правда держал инструмент, а не просто воображал его. —Ты опять не спишь, — произнёс Николас, но это не был вопрос. Он моргнул, пытаясь заставить глаза побыстрее привыкнуть к темноте. Менестрель повернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый беспокойный огонёк, который всегда заставлял Николаса думать, что он знает больше, чем говорит. —А ты опять следишь за мной, Кольчужник. Нравится, как я играю? — фыркнул он, но Николас расслышал дрожь в его голосе. Он звучал насмешливо, но в уголках губ пряталась усталость — та, что появляется, когда слишком долго носишь маску весельчака. Возле Кудрявого менестреля лежал старинный рукописный сборник духовных песнопений — но не тех, что одобрены уставом. Это средневековые григорианские хоралы, где среди латинских текстов встречаются странные вставки на языке, который никто не может опознать. Подобно ласковому питомцу, на коленях семинариста лежала флейта, выточенная из яблоневого дерева. Николас любил называть её запрещённой — именно под этим яблоневым деревом они с Лазарем целовались около двух лет назад. —Садись, или я начну рассказывать вслух то, о чем мы оба молчим. — Сдвинув рыжеватые брови к переносице, Кудрявый менестрель пощекотал кончиками пальцев струны лежащей слева гитары, издавая диссонанс. Вздрогнув, Николас трусцой приблизился к Менестрелю, по пути отключая фонарик и убирая мобильник в карман. Семинарист любезно сместился в сторону, освобождая приятелю побольше места на каменном выступе. —Ой, какой холодный! — взвизгнул Николас, чертыхаясь и карабкаясь на выступ. —Садись на моё место, я его уже нагрел, — смеясь, предложил Менестрель, и юноши поменялись местами. Николас продолжал бубнить себе под нос ругательства до тех пор, пока Кудрявый менестрель не помог ему взобраться на выступ и прижать пятую точку на нагретый участок. Менестрель поднёс флейту к губам — деревянную, потрёпанную, с трещиной вдоль всего корпуса. Николас знал эту трещину. Она появилась в ту ночь, когда Лазарь уронил флейту, услышав шаги за дверью. Теперь же звук лился слишком чистый, слишком неземной, будто играл не человек, а сама башня, воспоминания камней. Николас закрыл глаза, опуская голову на плечо Кудрявого менестреля. Николас ненавидел Менестреля, потому что он мог выразить то, что Николас запер внутри после смерти Лазаря. Флейта разговаривала голосом Лазаря: где-то между нотами мелькали обрывки его фраз. Или Николас уже сошёл с ума. Из-под приоткрытых век Николас наблюдал за тем, как тени на стенах тянутся и ползут к Менестрелю, как к проповеднику. Последняя нота зависла в воздухе, как дым от ладана. Менестрель опустил флейту, и его лицо вдруг стало чужим — старым, изнеможённым, будто он не играл, а сражался с кем-то. —Ты слышал? — прошептал он, обращаясь к Николасу. Его голос больше не смеялся. А Николас не ответил, потому что да, он слышал тот самый голос. Не в музыке, а в тишине после. Семинаристы синхронно обернулись, но за спинами никого не было, кроме прохладного ветерка, который трепал бежевые занавески. —Может, уйдём? — шёпотом предложил Николас, потянув Менестреля за рукав подрясника. —Я подвезу тебя до дома. —Хорошая идея, — очень быстро протараторил Кудрявый менестрель, делая полшага назад, и слова выскочили слишком быстро, спотыкаясь друг о друга. —Валим. Он рванул к лестнице, сгребя инструменты в охапку. Сборник песнопений выскользнул у него из рук и кубарем полетел вслед за хозяином, угрожающе шелестя страницами. —Аккуратнее! — крикнул Николас вдогонку Менестрелю. Он разблокировал экран телефона — на фонарик времени не было — и побежал за ним, подсвечивая себе дорогу. Слабый свет телефона выхватывал из мрака только обрывки: ступени, спину убегающего друга, и тень, которая дёрнулась вслед за Менестрелем. Лестница вилась вниз узкой спиралью, ступени скрипели под ногами, будто жалуясь на их тяжесть. Николас бежал, едва успевая подсвечивать путь дрожащим светом телефона. Впереди мелькала спина Менестреля. Он мчался, не оглядываясь, его дыхание рвалось частыми, прерывистыми рывками. Тень не отставала. Она не просто следовала за ними... она опережала. Внезапно Менестрель резко остановился, едва не слетев с последних ступеней. Николас налетел на него, и они оба грохнулись на каменный пол основного яруса башни. —Ты?!... — прошипел Николас, поднимаясь. Менестрель не ответил. Он сидел, уставившись в тёмный коридор, ведущий к выходу. Николас поднял телефон, и луч света дрогнул, выхватив из мрака массивную дубовую дверь. На ней что-то было. Сначала он подумал, что это тень. Потом предположил, что это плесень, разводы от сырости. Но узор был слишком чётким, слишком правильным. Это были ладони. Десятки, сотни отпечатков, будто кто-то бился здесь, пытаясь вырваться. —Этого… не было тут раньше, — прошептал Кудрявый менестрель. За спиной у них что-то зашуршало. Из-под ступеней, из щелей между камнями, из самой тьмы выполз холодный, липкий звук, будто что-то огромное и невидимое медленно разворачивалось в пространстве. «Чёрта с два, Менестрель, кого ты призвал?!» — хотел выпалить Николас, но не успел: Менестрель вскочил, схватив его за руку. —Окно! — прохрипел он. Семинаристы рванули в сторону узкого витражного окна, но луч света выхватил из темноты ещё одну деталь: на полу, там, где приземлился сборник песнопений, лежал ещё один отпечаток, но на этот раз это был свежий, мокрый след босой ноги. И он смотрел в их сторону. Менестрель дёрнул раму, стекло треснуло, впуская внутрь ночной воздух. Они вывалились наружу, рухнули на мёрзлую землю, и в тот же миг послышался вздох. Долгий, дрожащий, полный чего-то древнего и ненасытного. Дверь за их спинами медленно приоткрылась, но они уже бежали не оглядываясь. Только добравшись до забытой на парковке машины Николаса, они позволили себя остановиться и обернуться на темнеющую вдалеке башню. Кудрявый менестрель скривился и наморщил нос: казалось, он вот-вот расплачется. —Мой сборник... — заскулил он, судорожно стискивая обеими руками гитару, лютню и флейту. Облизнув пересохшие губы, Николас выпрямился. —Я выкраду для тебя новый, — пообещал он, кулаком постукивая по плечу приятеля, и Менестрель насупился. —Что это было? Кого ты опять призвал? Кудрявый менестрель поднял серые глаза в его сторону. В тусклом свете экрана телефона его лицо казалось серым, почти безжизненным. —Я же спросил: «ты слышал?», — глаза семинариста лихорадочно пробежались по острым скулам и напряжённой челюсти Николаса. —Он назвал твоё имя. —Кто «он»? Лазарь? Менестрель отрицательно качнул головой, вновь переводя задумчивый взгляд на башню. Растрёпанные кудри зашевелились. —Нет, не Лазарь. Кто-то... кто-то другой. Голос Лазаря я бы узнал из тысячи, — ответил он. Разблокировав двери автомобиля, Николас предложил Кудрявому менестрелю обсудить происшедшее в тёплом салоне авто: вместе с сумерками на Тобольск опустился морозный декабрьский ветер. Стоило Николасу захлопнуть за собой дверь, включилось радио, и семинаристы без труда узнали мелодию: именно её играл Кудрявый менестрель на флейте. Только теперь она была громче, чётче, будто кто-то сидел на заднем сиденье и дул прямо в динамики. —Выключи! — скомандовал Менестрель, наблюдая за тем, как Николас судорожно нажимает на кнопки, пытаясь отключить радио. Не помогало. Голос Менестреля звенел от напряжения. Мелодия нарастала, обрастала голосами — не хором, а десятками шёпотов, накладывающихся друг на друга: «Ищи... ищи... ищи...». —Это не радио, — прошептал Николас, когда осознание настигло его. В такт музыке мигала лампочка «Check Engine», несмотря на то, что двигатель работал исправно, а часы на приборной панели показывали почти восемь часов вечера. —Слушай, — вдруг вспомнил Кудрявый менестрель, заставив Николаса вздрогнуть. —Это ведь машина Лазаря, верно? Николас медленно перевёл взгляд в его сторону. Кажется, он понял к чему клонит приятель, поэтому шепнул одними губами как можно тише: «Любимый...». И в эту же секунду радио смолкло, и салон погрузился в темноту. Двигатель заглох. —Что ты сказал?... — перейдя на свистящий шёпот, спросил Кудрявый менестрель, пытаясь заглянуть в побелевшее от ужаса лицо Николаса. Николас вцепился обеими руками в руль, пытаясь унять дрожь. —«Любимый»... — Ответ получился таким же тихим, как и вопрос. Его губы искривились в маниакальной улыбке, а затем его преждевременное ликование перебил рингтон на телефоне, и он незамедлительно ответил на нетерпеливый звонок. В трубке раздался встревоженный голос Катеньки. —Ник? — позвала она. —Ужин остывает... Ты скоро? Николас нервно сглотнул и потёр холодными пальцами переносицу. Кудрявый менестрель откинулся на спинку сиденья, плотнее прижимая к своей груди музыкальные инструменты. —Да, скоро буду дома, — пообещал Николас, стараясь произносить каждое слово ровно и без дрожи: он не хотел, чтобы Катенька переживала из-за него. —Отвезу кое-кого домой и тут же примчусь к вам со Стояном. Катенька отозвалась отстранённым «м-м-м», но Николас не придал этому значения: за окном мелькнула тень, и Кудрявый менестрель инстинктивно потянулся к нему через коробку передач, активно жестикулируя. —Поцелуй Стояна вместо меня, если уложишь его спать в течение двадцати пяти минут, — протараторил Николас и, не дожидаясь ответа, бросил трубку. —В такое время у семинарии обычно никто не ошивается, — пробормотал Менестрель, обезумевшим от страха и тревоги взглядом пошарив по видимому ему пространству. Николас на всякий случай проверил зеркало заднего вида, но в нём тоже ничего не было видно. Стиснув зубы, он вновь завёл мотор: обиженно выплюнув из выхлопной трубы сгусток чёрного дыма, машина затряслась и сдвинулась с места. —Нужно отсюда сваливать, пока не стало слишком поздно... — процедил Николас, судорожно сжимая челюсти. С самого утра происходящие вокруг Николаса события рождали в его голове целый ворох вопросов. Сперва тени, которых не должно быть, скользили по стенам. Затем голос Лазаря — тот самый, с хрипотцой и тёплым смешком в конце фраз — бесцеремонно врезался в чужие слова, перебивая семинаристов и преподавателей. А потом была мелодия. Та, что Кудрявый менестрель наигрывал в башне: простая, почти детская, но от этого ещё более жуткая. Она преследовала их, цепляясь за подолы подрясников, пока они не покинули территорию семинарии. Но самое странное началось в машине. Радио включилось само, выплюнув в салон искажённый голос: «...ищи...». И техника отозвалась: лампочки, динамики, даже кондиционер, который Николас точно не включал. Может ли это значить, что техникой в своей машине управлял законный владелец?...
