Одержимость.

      Единственное куда Уэнсдей могла выплескивать свои приглушённые чувства – это бумага. Она доверяла холодным клавишам пишущей машинки сокровенное только в те моменты, когда рядом не было никого: ни вещи, ни приставалы-неведимки, ни шумной подруги. Подруги...       С раздражением Уэнсдей ударила по каретке, начиная новую строку.       Вечер был темным. Густые, тяжёлые облака затянули уходящий закат, в далеке изредка были слышны раскаты грома.       Непогода – сказал бы любой нормальный человек.       Уэнсдэй стояла на широком балконе комнаты, укутав шею в чёрный шарф. В худой руке шершавый лист бумаги, именно тот который она использовала ради выражения мыслей и даже чувств. Послужив своей цели, он более не нужен и может быть уничтожен, как важная улика.       Щелкает зажигалка. Слабый огонек пытается зацепиться за край, но ветер сбивает его и тушит. Зажигалка щелкает снова. Уэнсдей ловит пульсирующее раздражение в висках, когда колесико бесполезно прокрутывается снова. – Ты чего тут? – слышится голос сзади. Как обычно яркий, наполненный и живой.       Уэнсдей оборачивается и с тем же раздражением отмечает, что настолько погрязла в своих бестолковых мыслях, что даже не услышала шумный ураган по имени Энид Синклер. – Энид. – Голос Аддамс четко обрезает слова, – Ты сегодня рано. Она старается незаметно скомкать лист. – Странно признавать, но я устала от компании волков, – соседка подходит ближе.       Глаза Уэнсдей бегло оглядывают лицо Синклер. Такое горячее, такое милое и сладкое. Девушка отворачивается. Не от отвращения или приступа тошноты, как можно было бы подумать, а от странного трепета внутри. – Ты задумчивей обычного... – с волнением начинает Энид, – что-то с романом?       От её взгляда не ускользнул необычный, слишком эмоциональный (для Уэнсдей) беспорядок за столом. – Верно, – лепит отмазку Аддамс.       Её тонкая ладонь аккуратно прячет клочок бумаги в карман. Это движение незаметное, как у иллизюаниста, прячущего в карманах платки, розы и кроликов. – Творческий кризис! – заключает Энид и кивает головой, её разноцветные кудри качаются в такт, – у тебя на лице написано.       Она подходит ближе, свешивает руки с резного балкона. Уэнсдей наблюдает за ней чуть больше необходимого. – А где вещь? – Спрашивает она, не замечая преданного хвостика Синклер. – Остался со стаей, – почти скулит она, – Аргх! Скука!       Она взрывается как это бывает всегда, ни с того, ни с сего. Вскидывает руки и почти скалится. Уэнсдей поднимает взгляд к небу, пытаясь нащупать луну, но небо непроглядно мутное. – Если тебе здесь скучно, так вернись, – Уэнсдей привычно обороняется, так будто Энид обвиняет ее. – Что? – Оборотень чуть оборачивается на Аддамс, – Нет! Не важно где я! Собрания беладонны – скука! Вечеринки стаи – скука! Все эти уроки, бесконечные тесты, соревнования – ску-ка!       Уэнсдей чуть морщится, непонимание сковывает её лицо. – Даже ты последнее время тише травы и ниже воды! – Тише воды и ниже травы, – поправляет Аддамс.       Ох, Энид, если бы ты знала почему так! И какие мысли тревожат умертвленно-спокойный ум писательницы.       Губы Уэнсдэй призрительно дернулись. И эта эмоция направлена на неё саму. – Никакой разницы. Может сбежим сегодня в лес? – Энид смотрит на Уэнсдей с надеждой и её голубые глаза отражают в себе тёплый свет комнаты. Нет никаких шансов, что Аддамс не подчинится, – сегодня не полнолуние! – И для чего нам в лес? – Кареглазая девушка сводит руки на груди, тяжёлый, тёмный взгляд давит. – Не знаю, – Энид вдыхает, – и погода такая, что на душе кошки скребут. – Скребут, – подтверждает Уэнсдей и улыбка касается уголка губ.       Аддамс несколько секунд молчит, прикидывает в уме числа, должно быть, луна только растущая, а значит они в относительной безопасности. К тому же Энид до сих пор ни разу не обращалась, с того случая во время кровавой Луны. И когда ещё Энид Синклер согласится пойти с ведьмой ночью в лес? – Я бы сходила на кладбище, – задумчиво протягивает Уэнсдей, ей не помешает вдохновиться влажной чернотой для новой главы. – Да! Да, пойдем! – подскакивает Энид к девушке, хватает её за скрещённые руки и треплет. – Да что с тобой сегодня? – голос у Аддамс холодный и тусклый, только вот руки от прикосновения она не одергивает и даже наслаждается горячей, крепкой хваткой Энид. – Это с тобой что? – Энид отпускает её сама и замирает изучая непривычно теплые глаза напротив. Уэнсдэй тут же отворачивается. – Пошли, пока не передумала.       Оказавшись в комнате Энид тут же понеслась к шкафу с одеждой, вытаскивая оттуда свитера, в поисках тёплого и, конечно, симпатичного.       Уэнсдей вернулась к черному письменному столу и начала приводить его в порядок, складывая бумаги в ровные стопочки. Сегодня ей удалось написать лишь два листа и Уэнсдей злилась, что отстает от своего расписания. Должна была напечатать не меньше десяти. Но в голову ничего не шло, уже пару недель.       В каком-то бреду она даже обратилась к Мортише, с вопросом о том, как она преодолевает это вялое застопоренное состояние. Мортиша благословенно просияла, медленно перевела взгляд на Гомеса и вернула его дочери. – Когда не знаю о чем писать, всегда иду к нему. Твой отец, лучше всех знает, как помочь мне... – Она выговаривала слова медленно, улыбаясь своими чёрными губами. – Ясно, – отчеканила Уэнсдэй, пожалев что вообще спросила и скорее развернулась, чтобы не видеть всего этого счастливого ужаса на её лице.       Сейчас Аддамс чуть зависла над бумагами, прогулка по кладбищу обогатит её новыми образами.       Её ладонь скользнула в карман ветровки, доставая скомканный лист. Она чуть оборачивается на Энид, чтобы убедится, что та занята своим делом и быстрее прячет комок в верхний ящик стола, там где лежит её нож и таблетки от аллергии.       Она могла бы выкинуть этот лист в мусор, к остальным смятым и измученным страницам, но знала, что вещь слишком любопытный и обязательно полезет читать.       А вот в личный ящик он не полезет, так что она с удовольствием сожжет лист позже. Не полезет же? Конечно, нет, если ещё не отбился от рук, после вечеров со всей этой дикой стаей.       Уэнсдей наводит порядок быстро, следом скорее натягивает тёплый свитер в чёрно-белую полоску, куртку с капюшоном, накидывает через плечо сумку, в которой уже собрана пара фонарей, перчатки, ножи и оборачивается на сторону Энид. Которая все еще выбирает. – Энид, – привлекает внимание девушки строгий голос за спиной, – что ты...? – Как думаешь какой лучше? – в её руках два варианта, она поочерёдно прикладывает их к телу.       Уэнсдей проводит анализ быстро: первый свитер желто-красный, волокна его пушатся и торчат в разные стороны; второй, яркого голубого цвета, с высоким горлом, ткань у него на вид была более натуральной, а значит теплой и к тому же он так подходил глазам волчицы. – Серьезно? – лишь фыркает Уэнсдей, – ведешь себя так будто на свидание с Бруно собираешься. – Ревнуешь? – Энид склоняет голову набок, улавливая в лице Уэнсдей раздражение. – Голубой. – рубит Аддамс и крепко сжимает зубы. – И мне тоже так кажется, – соглашается она, стягивает с себя фирменный неверморский пиджак. – Я быстро! – Напоминаю тебе что мы идем на кладбище, – говорит Уэнсдей в спину переодевающейся однокласснице, та растегивает пуговицы рубашки, – и на улице вот-вот начнется... – сердце Уэнсдей падает вниз, когда белая ткань медленно скользит по плечам Энид, обнажая их, –...дождь, – договаривает она и разворачивается на месте словно солдатик.       Её брови сведены и напряжены, рукой она проводит под сердцем, будто проверяя нет ли у неё ножевого ранения. Касание не выявило повреждений, но на всякий случай она смотрит на ладонь широко раскрытыми глазами. Крови тоже нет. – У меня есть зонтик, а у тебя? – спрашивает Энид и Уэнсдей приходится пару секунд восстанавливать суть диалога. – Нет, я предпочитаю мокнуть.       В комнате зависает тишина, прерываемая шуршанием одежды Энид. – Ты чего встала как вкопанная? – спрашивает Синклер и Уэнсдей наконец отмирает.       Уэнсдей не считает необходимым отвечать на бестолковый вопрос, поэтому убедившись что соседка готова, выходит из комнаты.       Шаги Аддамс чёткие и хлестские, словно метроном, следующая за ней Энид, благодарна своим длинным ногам, в ином случается, она бы не успевала за одноклассницей. Её прямая спина привычно натянута и напряжена, словно струна.       Ведьма касается холодными пальцами часов на запястье. Это подарок дяди Фестора, в них помимо привычного циферблата встроен компас, термометр и таймер.       "Изъян и упущение" – думает, Уэнсдей, – на часах не указана точная фаза Луны, о чем она обязательно доложит дяде.       Преодолев высокие прутья академии девушки оказались в тихом лесу. Наполненный кислородом воздух был густым и вязким. Уэнсдей ловким движением достаёт из сумки фонари и протягивает один Энид. – Спасибо, – говорит та, но по какой-то причине не включает. – Так что с твоим романом? – Нет вдохновения, – просто отвечает Аддамс, – как и видении. Я в последнее время сильно разочаровываю. – Все обязательно наладится! – От подбадриваний ещё хуже, – осуждающе оборачивается Уэнсдей. – Извини, – поджимает губы Энид, – ну, я тоже никого не радую. Тишина поглощает девушек, а это значит одно, Уэнсдей ждет продолжения. – Мама опять давит с переходом, мисс Капри носится со мной как с щенком и толком ничего не объясняет. Бруно.. – Ох, Бруно? – отзывается ведьма, это имя как триггер. – Все никак не уймется, а я уже говорила, что не хочу отношений! – Может мне поговорить с ним? – карие глаза зловеще блестят в темноте. – И вот я снова щенок, который не может решить ни одну из своих проблем... – буквально скулит Энид. – А я говорила с мамой на тему романа, – большие голубые глаза загараются от любопытства, она скорее настигает Уэнсдей, чтобы идти рядом и видеть её лицо, – конечно, я не получила ни одного ценного совета. – Что она сказала? – Сила в любви и в близких, а особенно в отце и его, – Уэнсдей поморщилась, – помощи.       Раскат грома ударил прямо над головами, но дождь все никак не начинался. – Ну ты ведь описываешь персонажей основываясь на близких тебе людях, и по сути, черпаешь в этом вдохновение. – Я не пишу о любви, – ядовито врет девушка, – я пишу о предательствах.       Причина по которой страницы стопками оказывались в мусоре, это странная химия между героинями, которую Уэнсдей никак не могла избежать. Словно она пишет один из романов её матери. "Пламя любви" или "Путешествие в море ласк". Тошнота подступила к горлу.       Тишина возникшая между ними не напрягала. Девушки в общем то наслаждались ей, задумчиво бродя в лабиринтах собственных мыслей.       Сердце Синклер бьется чаще, когда они заходят глубже в лес. Она плохо понимает почему: просыпающиеся инстинкты, нервозность или волнение.       Девушка старается дышать глубоко, но воздух тягучий и ей приходится вдыхать ртом. Запах на языке сытный. Земля, набухшая от влаги, древесина, ковер гниющих листьев и Уэнсдей. Она пахнет мылом, чернилами и кровью, горячей и живой плотью.       Энид останавливается, прислоняет ладонь к дереву, стараясь переключиться на тактильные ощущения.             Что-то идет не так.       Уэнсдей замечает это сразу же по отсутствию шагов сзади и оборачивается. Её строгий луч фонаря режет как нож. – Энид? – в голосе звучит нескрываетмое переживание, от которого Уэнсдей хочется сплюнуть. Она подходит ближе.       Синклер щурится от яркого белого света, почти сжимается и анализирующая Аддамс вдруг понимает, что дело плохо. – Чуткое зрение хищника не нуждается в освещении, – говорит она, забирая у застывшей подруги фонарь, – могла бы и раньше сказать, что тебе не надо.       Энид на колкое замечание способна лишь немо кивнуть. Она касается языком зубов, проверяя не изменились ли они. – С зубами все в порядке, – заглядывает Уэнсдей в её приоткрытый рот, – дыши носом.       Оборотень подчиняется. Аддамс права, нос не раскусывает запахи пополам, он смешивает и проглатывает их. Не возбуждает звериное нутро.       Становится чуть легче. Энид не понимает, почему волк внутри наготове. Прямо как тогда, когда хайд напал на Уэнсдей в лесу. – Я рядом, – Аддамс прикасается к плечу Энид лёгким движением и та моментально отвлекается. – Д-да, – хрипло выдавливают она. – Думаю, это реакция тела на негативную ассоциацию с этим местом, – Уэнсдей смотрит внимательно, скользит ладонью ниже, к запястью девушки. Ту потрясывает от количества чувств, но холодные пальцы соседки действуют отрезвляюще. Дрожь в теле унимается. – Я в порядке, надо просто выйти из гущи. – Да, – разрывает касание Уэнсдей и отворачивается с намерением найти кратчайший путь. – Подожди! – пальцы Энид цепляются за рукав чужой куртки. – Можем мы...?       Взгляд её светлых глаз умоляюще упирается в ладонь Уэнсдей. – Просто возьми, если тебе это необходимо. – строгий голос немного дрожит в ожидании горячего плена. – Извини, – произносит девушка и сплетает пальцы, – это отвлекает лучше, чем дерево. Её голос возвращает теплые оттенки. – Пошли, – тянет её Уэнсдей с наслаждением ощущая как длинные когти царапают тыльную сторону её ладони.       Чёрный лес нехотя уступал уверенному маршу Аддамс, гуща расступалась, виднелось теперь тёмное небо над головами. Ведьма знала, ещё немного и они доберутся до кладбища, до самого спокойного места на планете.       По листьям забарабанили первые капли дождя, поглощая все остальные звуки вокруг. Энид снова напряглась вжимая когти в кожу Уэнсдей. – М! – недовольно слышится сквозь стиснутые зубы Аддамс, когда кожа под острым напором не выдержала и лопнула, а кровь выступила наружу.       Но девушка ничего не сказала, следуя дальше, доверяя своим расчетам. Через пару минут настырных блужданий, девушки действительно выходят к кладбищу и Уэнсдей облегченно вдыхает, патаясь вытащить свою ладонь из цепкой хватит Энид. – Нет. – запрещает та, сильнее сдавливая ладонь. Кожа под ранами ломит и зудит и Уэнсдей приходится терпеть.       Моросивший дождь постепенно набирал силу, вспышка молнии осветлила мрачное небо и растворилась в оглущающем громе. И звук этот был таким, что по телу невольно разбегались мурашки. Словно само небо вот-вот треснет под натиском и обрушится на плодородную землю. Ветер холодом обжег щеки, затрепал тугие косы. – Нужно скорее спрятаться, – вслух произносит Уэнсдей, жалея что они не повернули обратно в Академию, но теперь для этого действительно поздно.       Земля под ногами хлюпает и скользит, налипает на обувь, утежеляет шаг. Притихшая Энид старается не думать о преследующем запахе крови. Нужно дышать ровно и считать до четырёх.              Склеп будто находит девушек сам, возникает прямо возле, высокий, острый и готический. Луч фонаря касается его обветшалых стен. – То что надо.       Дверь не поддаётся сразу и Уэнсдей приходится навалиться, освободившись наконец от требовательного касания Энид. С неприятным скрипом дверь отворятся, выпуская в свой умертвленный покой. Внутри холодно и темно, пахнет сырым камнем и мхом. Большой алтарь посередине; сбоку ведущая вниз к могилам лестница. Уэнсдей подходит к алтарю, касается пальцами застывших слез таявших от огня свечей. Книга покоившаяся на холодном белом камне изветшала под слоем пыли.       Энид с тем же скрипом закрывает за собой дверь. Уэнсдей чуть морщится от звука, он ещё несколько секунд звучит эхом в каменных стенах. Луч фонаря скользит выше. Склонившееся лицо девы Марии роняет мраморные слезы, её тонкие руки благодатно раскрыты и это так прекрасно, что Уэнсдей замирает, жадно скользя взглядам по мраморным изгибам статуи.              Ветер на улице завывает, тяжёлые капли грохочат по острой крыше. Энид закрывает лицо ладонями и складывается пополам, преследуемая испугом. Зубы режут собственный язык. "Вдох. Четыре. Задержка. Четыре. Выдох. Четыре. Задержка. Четыре."       Как молитву причитает Энид.       Уэнсдей поджигает толстые ножки свечей вокруг книги и тёплый свет расползается, чуть радушнее принимая гостей. Её пальцы перемазанные застывшей кровью касаются страниц. Девушка стягивает с себя сумку и небрежно кидает на алтарь, в надежде стащить трактат. – Интересно о чем книга, – нарушает тишину Аддамс и её голос звенит непривычно громко. Энид откликается сдавленным рычанием. – Не понимаю, – хрипит она, её грудь дрожит от низкого звука. Ей страшно что вот-вот выйдет наружу.       Уэнсдей успевает повернуться всем телом и даже начать что-то говорить, как вдруг оказывается прижатой к камню. И так высокая и крепкая Энид, сейчас кажется ещё больше и сильнее обычного. Она нависает, дышит медленно и глубоко. Её острые зубы угрожающе выглядывают из-под бледных соблазнительных губ. – Энид? – шепчет Уэнсдей, её нутро дрожит и чувствует, что стоит ей быть громче и тяжелая когтистая ладонь нетерпеливо ударит.       Девушка опускает немигающий хищный взгляд на кровоточащую ладонь. Аддамс поднимает руку, показывая глубокие царапины. – Из-за крови?       Энид кивает, не отводя взгляд. Ей хочется слизать капли, попробовать на вкус. Залечить, а потом разодрать снова. Её губы подрагивают. Уэнсдей соображает быстро, поворачивается спиной к соседке, чтобы найти в сумке влажные салфетки. Но тело теряет контроль под натиском Синклер, которая делает шаг ближе, вжимает, обжигает дыханием шею. – Дай мне.       Требовательные и хриплые слова срываются с губ, щекотят тонкую кожу и Уэнсдей смущенно вспыхивает. – Ты не понимаешь в каком состоянии, – её руки продолжают искать проклятую пачку.       Энид не терпит возражений, хватает Уэнсдей грубо, разворачивает к себе лицом и угрожающе щелкает зубами. Она выдергивает руку, сжимает её так сильно, что Уэнсдей не может разогнуть пальцы и сразу же чувствует холод подобравшийся к кончикам от недостатка крови. Горячий язык скользит по тыльной стороне и Уэнсдей дергается от странного, мокрого, но на удивление приятного ощущения.       Голова Энид первое время кружится от переизбытка ощущений. Кровь которую она с удовольствием глотает оседает на языке привкусом. Звон в ушах постепенно утихает, до неё теперь доносится сбитое дыхание Уэнсдей, которая закрыла рот другой рукой. В глазах больше не рябит и она видит девушку напротив четко. Дрожь в её плечах, краснеющие щеки и тёмные глаза с застывшими в уголках слезами. – Я вроде... – Энид не хватает воздуха, но хватка её слабеет, – могу контролировать... – она отпускает руку Уэнсдей, но по-прежнему стоит близко, заботливо касается острого лица, – тебе больно?       Аддамс тяжело сглатывает, кладёт обе ладони на плечи Энид, сжимает их. Украдкой смотрит в глаза оборотня и медленно ползет к затылку, словно боится, что та отпрянет. – Меня боль устроит, – Уэнсдей зарывает пальцы в мягких волосах блондинки, толком не понимая что она делает. Та ведомая инстинктом срывается с места, накрывая пухлые губы коротким поцелуем.       Они напуганно отстраняются друг от друга, изучают глазами. Энид проводит языком по губам и вдруг улыбается. Её ладони опускаются на тонкую талию Уэнсдей, сжимают, ползут вдоль спины. Губы той напряженно сжаты, новые незнакомые ощущения разрывают изнутри. Уэнсдей чувствует какими горячими стали её уши. – Расслабься, – голос Энид все еще приказывает, от чего Уэнсдей тут же выпускает струйку воздуха из приоткрытого рта.       Синклер наклоняется медленно, позволяя девушки привыкнуть к новой близости. Она чувствует дрожь чужого тела и хочет вытащить из него мольбы. Острый клык цепляет Уэнсдей за губу, аккуратно почти нежно, но следом щелкает разрывая тонкую кожу. – М! – дергается Аддамс, но Энид держит крепко, слизывает выступившие капельки крови. Отрывается, чтобы посмотреть. Губа девушки припухла и болезненно пульсировала, но её темный взгляд был прикован к Энид, а грудь нетерпеливо вздымалась под одеждой.       Энид целовала Уэнсдей жадно, умело углубляла, управляла девушкой, ловила её приглушенные, тихие стоны.              Странное ощущение что это не Энид, а её агрессивный двойник, вдруг всплыло в сознании Уэнсдей. И стало до омерзения противно. – Энид! – Выкрикивает Уэнсдей, с силой упираясь в плечи и неодобрительно глядя в глаза подруги, – Что с тобой?       Энид чуть отступает, волна чувств накатывает с новой болезненной силой.       Злость, возбуждение, разочарование, страх бурлят в венах девушки.       Головокружение возвращается, вместе с ним настойчивая жажда владеть. Она пятится назад, к двери, чувствуя как теряет самообладание и контроль.