Одержимость.

      Утро встретило неожиданно ярким солнцем.       Энид лежала в кровати без сна. Она толком не помнила, как они добрались до дома, и не помнила, как Уэнсдей удалось уложить её в постель. И она крайне удивлена, что проснулась не привязанной к кровати (и вообще проснулась).       Стыд щипал щеки и крутил в сознании отрывистые картинки. Лучше всего ей запомнилось, как Уэнсдей, опустив маску безразличия, принимала её язык внутрь своего горячего рта. Беспрекословно и мягко. Энид звонко хлопает себя по лицу, застигнутая врасплох воспоминаниями о дрожи и тихих стонах. Она резко переворачивается на бок, острая боль пронзает шею. Сколько бы она ни думала о произошедшем, понять причины внезапной голодной дикости не могла. Может, попала под неблагоприятный цикл Луны, о котором не знала? Тем более вчера весь день чувствовала себя запертой в клетке. Ей хотелось бежать, рвать, хватать; чувства обострились, её тянуло в лес изначально, и этому желанию было невозможно сопротивляться.       Сейчас хуже всего было вязкое разочарование. Уэнсдей нравилась Энид сильнее, чем должна была. Нравилась больше, чем Аякс и Бруно вместе взятые. Нравилась так, что иногда Энид позволяла себе смотреть на девушку иначе. Но никогда, никогда она не думала, что сможет перейти эту четкую границу, что сможет не просто обнять Аддамс, а прижать, поцеловать её. И Энид знала, что сильно подвела подругу. Не просто волнение, а тревога сворачивала её живот. Когда проснётся Уэнсдей, она размажет Энид, поставит диагноз, препарирует, уничтожит пустотой своих глаз.       И время нещадно приближало расправу.       Уэнсдей распахивает глаза, как всегда резко, и сразу поднимается с кровати. Её взгляд тускло обводит светлую комнату. Голова неприятно тяжёлая; хочется дотронуться до неё рукой, но Уэнсдей игнорирует приступ ласки к самой себе. Вместо этого расправляет плечи, возвращая себе привычную ровную осанку. Иногда казалось, что у девушки вместо подвижных позвонков внутри — деревянный стержень, на который насажена острая неподвижная голова. Как пугало. Этой ассоциацией с ней поделился Пагсли в детстве, когда нарисовал её почти распятой в золотом поле ржи. Особенно Уэнсдей нравились чёрные вороны, кружащие над её головой. Это воспоминание приносило немое удовольствие. – Я знаю, что ты не спишь, – Уэнсдей касается взглядом растрепанной фигуры соседки, – ты всё утро ворочалась. Энид глубоко вдохнула и кинула жалобный взгляд через плечо. – Уэнс... – шепчет она и роняет голову обратно на подушку, – оставь меня. Бровь Аддамс изгибается. – Поднимайся и иди к мисс Капри. – Раздражение разгорается в горле. – И расскажи ей. Всë. – Что? – Энид подпрыгивает на кровати, поворачиваясь лицом к соседке. – Я не самоубийца.       Она знает, что влетит, что сделают выговор и, возможно, запрут в клетке на несколько ночей. – Да? – Уэнсдей преодолевает расстояние между ними за пару чётких шагов и замирает прямо перед соседкой. – Боишься?       Она нагибается, и смуглое, острое лицо оказывается так близко, что Энид приходится смотреть на разодранную губу. Признаться честно, рана безобразно портила идеально собранный вид девушки. Тёмные глаза той горят любопытством, наблюдая за реакцией. В них нет и тени злости, но под давящим взглядом становится жутко.       Скальпель в руках Уэнсдей, а Энид лишь лягушка со вспоротым брюхом, в которую интересно тыкать остриём и смотреть, как непрекрытые мышцы жалобно сокращаются.       От собственных мыслей становится дурно, и Энид тяжело сглатывает. – Ты знаешь, что с тобой было вчера? – лишь губами шевелит Аддамс, пока весь остальной её силуэт неподвижен. Она как пантера, застывшая в засаде. – Прости за это, – волчица виновато опускает взгляд вниз, тянет руку к ладони Уэнсдей, и та благосклонно даёт посмотреть на разодранные глубокие царапины. – Как думаешь, останутся шрамы? Аддамс отрицательно покачивает головой; её взгляд всё еще прикован к мягкому лицу Энид. – Я расскажу Капри.       Страх быть запертой в клетке ничтожно мал перед чувством вины.       Энид не решается коснуться пальцами ран. Уэнсдей отдергивает ладонь и выпрямляется, возвращая дистанцию. – Ладно, – выдыхает она и направляется к шкафу, чтобы собрать вещи, необходимые в душе. – И лучше вставай сейчас, потом полдня проваляешься. Через пару секунд дверь хлопает, ставя неоспоримую точку.       Когда Уэнсдей возвращается в комнату, соседки уже нет. Её кровать заправлена пёстрым покрывалом. Аддамс облегчённо выдыхает. Близость с Энид причиняла боль на грани удовольствия. Её дыхание, её голубые глаза, её голос и тело. И манящая, новая тайна.       Уэнсдей считала Энид эталоном покорности. Она сопротивлялась громко, но слабо. Это касалось всего: отношений с матерью, учёбы, парней, самой Уэнсдей. Синклер всегда взвизгивала, вскидывала руки: "Нет! Я не стану!". Но в конце концов шла на уступки. Видеть её в новом доминантном образе, таком грубом, не терпящем возражений, было странно. И вообще-то рвало шаблоны.       Девушка проходит к письменному столу, касается пальцами холодного дерева в надежде отвлечься от мыслей. – Чтож, хотела вдохновения? – тихо роняет Уэнсдей и почти вырывает верхний ящик стола.       Скомканный лист – неприятное напоминание о чувствах, которые, как уже убедилась сама Аддамс, у неё есть – покорно лежит на месте.       По полу вдруг застучали пальчики, вырывая девушку из размышлений. Кареглазая закрывает ящик грубым толчком. – Вещь, – её губы недобро дрогнули, – злое утро.       Он ловко взбирается на стол, и шустрая дробь с новой силой стучит по дереву. Он несколько секунд болтает о славно проведённой ночи, но цепенеет, замечая на руке девушки марлевую повязку.       Указательный палец стучит по столу, привлекая внимание, затем он раскрывает свою ладонь и вопросительно наклоняется вбок. – Долго рассказывать, – режет Уэнсдей (на самом деле она не знает, как озвучить это), – и у меня много дел помимо тех, которые ты уже нарушил.       Девушка подразумевает сжигание записки. Вещь виновато вскакивает на кончики пальцев, словно кошка, выгнувшая спину.       А Аддамс роется в сумке. Через пару секунд она достаёт оттуда тяжёлую книгу и роняет её на стол. Облако пыли поднимается вверх. – Изучи.       Дав задание, девушка выскальзывает из комнаты и проваливается в шумный коридор.       Вчера, когда Энид одолел накативший новой волной приступ, Уэнсдей, не долго думая, выхватила из сумки шокер и применила его. Она сомневалась в том, была ли эта идея хорошей, но ситуация другого выбора не оставляла. Энид рухнула на пол и приглушённо застонала от боли; тогда Аддамс на всякий случай прошлась по ней разрядом ещё раз. Уэнсдей казалось, что она не выбралась бы из склепа живой, если бы Энид осталась в том изменённом состоянии.       Что по меркам Уэнсдей было достаточно романтично.        Шустро засунув книгу в сумку и затушив свечи, девушка принялась вытаскивать Синклер на улицу.       Самой тяжёлой частью было тащить Энид обратно; хоть она и была в сознании, немного перебирая ногами, но весь её вес всё равно лег на плечи тонкой Уэнсдей. Дождь всё не прекращался, мочил землю, и та не успевала впитывать влагу, образуя лужи. Сегодня тело напоминало о ночи болью в мышцах.       План действий строится в голове Аддамс строгой лесенкой. Для начала необходимо найти эксперта по крови, который не задаст лишних вопросов. И имя этому эксперту — Йоко Танака.       Ноги Энид нехотя несут её к кабинету музыки, и чем ближе она подбирается к нему, тем звонче и тревожнее звучит нота ля. Она плохо понимает, что именно ей предстоит сказать. Как бы она ни формулировала свою речь, в конце концов всё скатывалось к абсурдному анекдоту. Они с Уэнсдей ночью на кладбище (и эту часть представить мисс Капри будет не сложно), целуются, пока голова Энид трещит от недостатка крови, словно она вампир какой-то! – Бред, – сквозь зубы шипит Синклер. – Бредятина!       Что тревожило ещё больше, так это то, что Уэнсдей заговорила с ней как обычно. Не всадила нож в глотку, не начала угрожать или игнорировать. Наоборот, окатила её взглядом, слабо скрывающим восторг. Хоть голос ей и удалось подчинить холодному контролю.       Значит ли это, что всё нормально? Что они смогут вернуться к прежней соседской жизни? На этот вопрос Энид отвечает сама. Нет, не смогут.       Тем более теперь, когда чужие губы кажутся желаннее всего остального на свете.       Ровный стук прерывает дрожащую ля, и дверь через мгновение распахивается. В нос Энид ударяет запах сладких духов мисс Капри. – Энид, милая, заходи, – радушно встречает её учительница, – можешь не стучать.       Кабинет наполнен ярким светом, от которого Энид чуть щурится; неприятная пульсация ударяет в голову. Наверное, именно это чувство испытала Уэнсдей, впервые войдя в комнату Энид, и теперь волчица в полном объёме ощутила ураган тошнотворной боли. Запах стоял вязкий и тяжёлый; хотелось скорее впустить в комнату свежий воздух и вместе с тем занавесить окна.       Мисс Капри, удивлённая скривленным лицом Энид, подозрительно щурится. – Что привело тебя сюда? Женщина сводит ладони, начинает теребить свои кольца. – Ам, на самом деле, – Энид находит стул и присаживается, – есть проблема, о которой я должна рассказать. – Чтож, – женщина подхватывает стул и садится напротив, – слушаю. Энид сглатывает, впивается ногтями в колени. – Мы с Уэнсдей ходили на кладбище вчера.       Глаза мисс Капри округляются, но она не перебивает, зная, что Энид не созналась бы в этом, не будь у неё на то причин. – И я странно себя чувствовала, – Энид пожимает плечами, скользит ладонью по руке, стараясь унять волнение. – Уэнсдей поранилась, у неё была кровь... – смягчает правду Энид.       Капри раскрывает рот, чтобы сказать что-то, но следом сводит губы, решая слушать дальше. – У меня было чувство голода, – волчица понимает, что этого слова недостаточно, – жажды, в-влечения!       Учительница встаёт с места; её плечи напряжены, ладонью она прикасается к лицу. Жар подступает к щекам. – Энид, мало того, что ты добровольно сознаёшься в нарушении, так ещё и...– Женщина ходит из стороны в сторону, словно бьющийся маятник. Проверяет что-то в телефоне, и её губы немо шевелятся. – Альфа. – Что? – Светлые брови сведены к переносице. Страх Энид становится правдой, и это приговор, который нельзя оспорить. Боль подступает к затылку, упирается острым клинком; Энид трогает горящий очаг пульсации кончиками пальцев. Голова кружится. – У тебя проблемы с превращением; впервые ты обратилась во время кровавой Луны, – разгибает пальцы Капри. – Вчера ты пробовала кровь, Энид? – Да, – сипло выдавливает она.       Капри на миг замирает, а затем присаживается прямо перед ученицей. Её горячие ладони успокаивающе ложатся на колени; она старается заглянуть в светлые глаза, но упирается в незнакомый блеск. – Такое бывает, не бойся. Это лишь период... Энид пытается вслушаться внимательнее, но получается плохо.       Йоко сидит на скамейке в тени деревьев и пьёт пакетированный сок. Она любит ощущать его сладость на языке. Чувствительные глаза вампирши касаются проплывающих мимо студентов. Она всё ждёт, когда к ней придёт Дивина и составит компанию. Но вместо этого девушка замечает приближающуюся фигуру Уэнсдей Аддамс и поднимает руку в приветствии. Вид у той непривычно беспокойный. – Привет, – выплевывает трубочку Йоко. – Ничего не хочу, в Бога не верю.       Её губы расползаются в улыбке, обнажая острые вампирские клыки, а от внимательного взгляда не ускользает разбитая и пахнущая кровью губа Уэнсдей. Девушка постукивает ладонью рядом с собой, призывая сесть. – Привет, – остаётся стоять ведьма. – Нужна консультация. Бровь Йоко вопросительно выползает из-под оправы тёмных очков. – И чем я могу помочь? Уэнсдей чуть оборачивается, не хочет, чтобы кто-то лишний услышал их. – Бывают ли дни, когда вампиры чувствительнее к жажде, чем обычно? Йоко кивает: – Многое зависит от планет. Уэнсдей молчит. – Ну... – Йоко чуть прокашливается. – Предположим, Луна кровавая. Многие виды чувствительны к ней, потому что она излучает энергию Марса. Агрессия, война, злость.       Йоко под пристальным взглядом Уэнсдей чувствует себя словно под прицелом. – Бывают более тонкие энергетические уровни. Вампиры уязвимы ко всем из них; мы самые чувствительные к изменениям лунных фаз.       Осенний ветер раздувает подол чёрного пиджака Уэнсдей и приносит из леса запахи гниющей листвы и зелёных елей. Влажный воздух вдыхался мягко, обволакивал; казалось, им можно было наесться. – А оборотни? Йоко чуть щурится, весело подмечая, что рана на губе – укус. – Для оборотней опасна только полная и кровавая Луна, – девушка делает глоток сока и продолжает. – Но, насколько я знаю, дело иначе обстоит с альфами. Уэнсдей цепляется за фразу острым умом, анализирует. – Я знаю, что они сильнее, доминантнее, и их рождаемость сильно меньше, – шевелит губами она. – А ещё они одержимы. – Подожди, разве термин "одержимость" не применяется исключительно к вампирам? – Да, – кивает Йоко, – состояние, когда хочется крови конкретного человека. Крови в основном хотят вампиры, так что и применялось это к нам, но... – девушка наклоняется чуть ближе, – но альф было просто сложнее изучать. Уэнсдей начинает понимать. – Они хищники; они чувствуют мир и окружающую энергию тоньше. И они хотят крови конкретного человека, Уэнсдей. – И что даёт эта кровь? Йоко пожимает плечами. – Жажда ужасна, как пытка, – говорит она, неприятные воспоминания лезут в голову. – Словно все кости в твоём теле ломают, выдавливают глаза, жгут кожу и топчат голову. А кровь, – девушка непроизвольно облизывает губы, – она даёт контроль. Над собой, над окружением. Она даёт силу. Поэтому в мире, где альфу изгоняют из стаи и наровят убить, им так необходим живой сосуд с сладким эликсиром. – Поняла, – сводит брови Уэнсдей. Ей становится неприятно от сравнения Йоко, и она отводит взгляд. – Но это то, как я понимаю одержимость. А я вампир и ничего общего с оборотнями не имею, – голос Йоко теплеет, она пожимает плечами. – Могу поговорить с... – То, о чём я спрашивала и к каким умозаключениям мы пришли, останется строго между нами. – Угроза звучит в ровном холодном голосе Аддамс. – Окей, – вампирша поднимает ладони. – Не очень-то хочется ввязываться. Но Энид, видимо, не повезло родиться альфой, – лязгает зубами догадливая Танака. – Зато очень повезло с тобой.       Аддамс позволяет себе немой кивок. Субъективная оценка Йоко не позволяет ей составить полной картины, но девушка всё-таки произносит короткое "спасибо" и исчезает из виду. Если Энид необходима кровь как подпитка её уверенности и силы, то почему все пути сошлись именно на крови Аддамс? Шаги девушки отбивают чёткий ритм по пути обратно в комнату, и размышления приводят к простому выводу. Синклер стремится защищать соседку ценой своей жизни, и Уэнсдей готова на те же риски.       Эмоциональная привязанность, уверенность друг в друге – вот что делает их связь особенной.       Еле заметная улыбка касается лица девушки, когда она понимает, что они объединены общим неотвратимым роком, самой судьбой. И им наверняка не выжить друг без друга. Уэнсдей открывает дверь комнаты и ловит взглядом застывшую Агнес и Вещь. Улыбка сползает с её лица, когда она видит в руках невидимки бережно расправленный, но всё ещё мятый листок. – Три секунды на оправдания, – захлопывает дверь Уэнсдей. Её глаза опасно обжигают. Вещь застучал пальцами; Агнес пыталась что-то выговорить, но слова сливались воедино. Аддамс делает шаг; чистая агрессия кипит в её движениях; губы напряжённо шипят, рана снова кровоточит. – Прикончу... обоих...       Шум открывающейся двери заставляет всех застыть снова. Взгляд Уэнсдей медленно скользит за спину, словно она готова убить того, кто помешал ей расправиться с предателями. Но в дверном проёме стоит мисс Капри; она держит Энид под руку и помогает ей войти вглубь комнаты. – Энид? – Зубы Уэнсдей коротко клацают, пытаясь скрыть накатившее волнение.       Мисс Капри сажает девушку на кровать, и та сразу хватается за голову. – Её состояние – это трансформация, – тараторит учительница, выуживая откуда-то серебряный клинок. – Её внутренний волк заявляет о своих правах, показывает характер, и ты должна помочь.       С этими словами женщина подходит ближе, хватает Уэнсдей за руку и тянет за собой. – Их характеры сплетаются; ей тяжело, потому что она не жестока, но сама её суть меняется.       Останавливаясь возле Энид, мисс Капри резким движением разрезает тонкую кожу ладони Уэнсдей. Кровь с напором брызгает, и сильнее всех пугается вскрикнувшая Агнес.       Капри отпускает кровоточащую руку, вытирает клинок о рукав собственной блузки, и её голос, направленный на Агнес и Вещь, звучит непривычно грозно. – На выход.