Одержимость.

      Когда Уэнсдей распахивает глаза, то находит себя лежащей на боку — это непривычно, ведь она всегда спит на спине, провоцируя приступы паралича. Сейчас тяжелая рука Энид смело подмяла девушку под себя и крепко удерживала Аддамс на месте.       Уэнсдей хочет скорее вырваться из горячего плена, но вынужденно терпит ради сопящей сзади волчицы, пока щекочащее шею дыхание не начинает раздражать. – Энид, вставай, – говорит она легонько, оборачиваясь и заставая картину, от которой ее сердце глухо проваливается вниз.       Растрепанные светлые волосы покоятся на подушке, словно лучи солнца на облаках. Безмятежного лица хочется коснуться пальцем, погладить мягкие розовые щеки. Нависнуть над девушкой и смотреть не отрываясь, пока та не откроет глаза, а затем зацеловать нежные приоткрытые губы.       От всплывающих картин Уэнсдей роняет голову назад и закрывает лицо руками. О чем она только думает? О поцелуях, о нежности и романтике, о пылких прикосновениях. От самой себя становится тошно!       Энид сзади чуть шевелится, потягивается, напряженная дрожь пробивает её тело, и девушка издает приятный звук, прежде чем расслабиться на кровати вновь. Рука пропадает с Уэнсдей, и она тут же встает на ноги и распрямляется, стараясь не смотреть на Энид, потому что знает, как полыхают её щеки от нахлынувших чувств. – Опаздываешь на тренировку, – говорит ведьма, касаясь взглядом часов на полке. Сама она уже дважды проспала утреннюю игру на виолончели. Энид медленно поднимается на локти, спускает босые ноги на пол (на стороне Уэнсдей он казался холоднее). – Есть вещи важнее, – непривычно спокойный тон заставляет Уэнсдей обернуться. Энид сидит смирно, чуть склонив голову на бок. Её взгляд уверенно скользит по Аддамс, и та сводит брови, пытаясь понять, почему же тренировка, обычно заставляющая Энид летать по комнате, вдруг отошла на второй план. – Важнее? – задумчиво вторит она. – Что может быть важнее?       Энид пожимает плечами, отводит взгляд и, словно набравшись силы, поднимается с кровати. – Чувства, – оказавшись ближе, Энид берет ладони Уэнсдей в свои, переплетает пальцы, её взгляд скользит по смуглому лицу, и дыхание Аддамс обрывается. – Для тебя это странно?       Горячее прикосновение к коже, мягкие движения чужих губ, изучающий глубокий взгляд – всё это отдавалось в сознании Уэнсдей громче слов. – Нет, – не успевает подумать она, как тело отвечает само, прижимаясь ближе, утопая в объятиях. – Мы же обе это чувствуем, да? – привычное волнение заскользило в голосе Энид.       – Я люблю тебя, – Уэнсдей утыкается носом в плечо девушки, вдыхает сладкий запах и жмурится, пораженная своим откровением.       – Я тебя тоже люблю, – тихо слышится в ответ.       Девушки неподвижно стоят рядом, пытаются унять общую дрожь от нахлынувших переживаний. Затем встречаются взглядами, не скрывающими ничего, и улыбаются, когда губы касаются друг друга в кротком поцелуе. – Кажется, мы немного нарушили последовательность, – смеется Энид, приглаживая растрепанные волосы, и видит, как на лице Уэнсдей расползается защитная агрессия. – Заткнись, – шипит та, хотя щеки выдают смущение, и Энид смеется сильнее. – К сожалению, нам все еще нужно на занятия, – обрывает Уэнсдей контакт и скорее сбегает из комнаты.       Вечер после занятий проходил как обычно, за исключением того, что Уэнсдей била по клавишам ожесточённее обычного. К ней наконец-то вернулось вдохновение, слова складывались в ровные предложения, пальцы перебирали буквы, глаза бежали следом, перечитывали, проверяли. Увлекательный процесс, от которого не могла оторваться Аддамс, скорее напоминал работу принтера, так что Энид наблюдала за ней лишь первые пару минут. Сейчас она развалилась на постели и листала ленту Twitter. Приятная усталость после дня разливалась по телу. Ей хотелось провалиться в сон, но сменяющие друг друга смешные фотографии не давали сомкнуть глаз. Вот фото, на котором Йоко крепко обнимает Дивину, а та неловко улыбается, отводя взгляд. Энид ставит лайк и пишет комментарий. Она любила соцсети всей своей экстравертной душой.       Следующим постом неожиданно оказывается фотография, которую выложила Агнес. На ней чёрный оборотень из клетки. Он наклонился своим массивным телом над миской с кормом и уплетал его за обе щеки. Энид немного ревнует к популярности блога Агнес, но ничего сделать с этим не может. Преимущество невидимости – единственное, в чём выигрывает рыжая. В остальном блог Энид популярнее.       Синклер немного щурится, пытаясь распознать кого-то из стаи. – Бруно! – не сдерживает она крика и громко смеётся. Лишь через пару секунд она вспоминает о необходимости соблюдать тишину. Уэнсдей, удивительно даже для себя, замечание не делает и лишь улыбается уголком губ, прислушиваясь к проведению соседки. – Вот лох, – тише говорит она, и в комнате звонко раздаётся звук скриншота.       Вдруг девушка чувствует шевеление возле подушки и поворачивает голову. Вещь подглядывала некоторое время в её телефон и сейчас потрясалась от смеха. – Привет, – говорит она и берёт драгоценного друга на ладонь, усаживаясь на кровати. Тот засеменил пальцами: "ВАЖНО! СРОЧНО!" – Эм, Уэнс, Вещь говорит, что тебя семья ждёт на ужин. – Вещь выводит пальцами круг, – через час.       Клацанье резко прекращается, пальцы застывают над клавишами, и девушка недобро оборачивается. – И почему я узнаю это только сейчас? – вся собранная конструкция из слов, которые должны были быть напечатаны, вылетает из головы. – Он весь день пытался сказать, но ты его игнорировала.       Выдох непривычно громкий выскальзывает из груди Уэнсдей, и она резко поднимается на ноги. – Собирайся, – говорит она, складывая пишущую машинку в защитный кофр. Энид подскакивает. – Зачем? – действительно глупый вопрос срывается с её губ. – Тебе напомнить, почему я в водолазке? – Бровь Аддамс подпрыгивает, – Мало ли что с тобой будет, пока я у родителей.       Энид всё ещё боялась семью Аддамс, и последнее, чего ей хотелось, это смотреть в глаза Мортиши. – Ну, ты же не надолго? – Обычно мы с Пагсли остаёмся после ужина на ночь, – Уэнсдей раскладывает стопки бумаг по разным ящикам, не нарушая системы, хоть на это и уходит чуть больше времени, чем у неё есть. – Так что собирайся.       Мортиша подрезала розы, стоя в просторной чёрной гостиной, красные пышные бутоны падали на пол, и от удара по холодному полу ломались упругие лепестки. Настроение у женщины было хорошим, сегодня она закончила писать книгу, чему не могла нарадоваться. Конец произведения всегда приносил ей удовольствие, и приятное волнение рассыпалось по телу в ожидании начала следующего. Острые зелёные стебли оказались на накрытом столе в вазе бордового цвета.       Гомес неторопливо перемещался по кухне. Плотный звук открываемого вина приятно раздался в комнате, и мужчина появился на пороге с бутылкой. Он немного волнительно поставил её на стол, наблюдая за тем, как Мортиша элегантно присела, чтобы подобрать небрежно разбросанные лепестки. – Ох, Мортиша, – залепетал он над женщиной, смущенный её глубоким декольте, – оставь их на полу, Ларч уберёт. – Дети вот-вот приедут, – она взглянула на мужчину снизу, – нужно привести всё в порядок перед ужином.       Её ладонь с длинным чёрным маникюром комкала бутоны. Гомес улыбнулся, когда нарисовал в голове образ, как Мортиша с той же властью сжимает его сердце. Когда мужчина был моложе, он переживал, что однажды чувства к Мортише, пылкие и нежные, остынут. Сейчас он был спокоен: ничего не менялось из года в год, и любовь всё ещё пронзала его постаревшее тело, как пронзали бы мечи на дуэли.       Он протягивает ей руку, помогая подняться, и в настигнувшем порыве целует любимые губы.       Дверь в дом открывается, впуская шум дождя, и пара в улыбке отстраняется друг от друга. Они медленно плывут ко входу, желая поскорее увидеть детей.       На пороге под одним зонтом застыла Уэнсдей и Энид. Они непривычно жались друг к другу, словно замерзли и пытались согреться. Уэнсдей машистым и резким движением собрала зонт, оголяя их для взглядов.       Мортиша улыбнулась, немного склонила голову. Она не ожидала увидеть на ужине ещё кого-то, но активная Энид ей нравилась, так что Аддамс не возмутилась её внезапному присутствию. – Злого вечера, – голос Уэнсдей привычно ровный. Она стаскивает с плечей чёрное пальто, и Энид внимательно следит за ней, повторяя, видимо, боясь сделать что-то лишнее. – Здравствуй, мой скорпиончик, – улыбается ярко Гомес, немного мнётся. – И тебе, Энид. Он перебирает пальцами в приветствии. – Здравствуйте!       Сзади к двери подходят Ларч и Пагсли, и девушки уступают им место в прихожей, проходя глубже в дом.       Энид неловко следует за ровной Уэнсдей, она чувствует взгляд родителей им в спину и уверенно краснеет. Зря она поехала, ей здесь не место! Уэнсдей ощущает напряжение затылком, оборачивается и тихо произносит. – Успокойся, будешь переживать, только усугубишь своё положение. Энид сглатывает, не в силах спрятать выскочившие когти.       Дом, в котором временно живут старшие Аддамс, принадлежал академии, но благодаря участию Мортиши в совете для удобства им разрешили остаться на территории Невермора. И хоть дом им не принадлежал, выглядел он под стать хозяевам: чёрный, навевающий тоску и ужас, умертвленно-холодный. Лишь потрескивающий в гостиной камин напоминал о том, что здесь живут люди. Энид садится за стол и наблюдает за тем, как огонь пожирает сухую древесину; это зрелище успокаивает.       Уэнсдей присаживается рядом, их плечи не касаются друг друга, но почему-то обе девушки чувствуют, что они ближе, чем есть на самом деле. Следом в комнате оказывается Пагсли: он садится напротив сестры, прикрывая тем самым вид на голодные языки пламени, и Уэнсдей немного раздражённо поднимает брови.       Парень в ответ на это глупо улыбается, обводит поочерёдно то Энид, то саму Уэнсдей, но молчит. В комнате тихо оказываются родители; Гомес отодвигает стул для Мортиши, и та садится напротив Энид. Синклер, удивлённая такими манерами, бросает взгляд на привыкшую к этому Уэнсдей и как-то разочарованно примеряет к себе роль Гомеса, осознавая, что не дотягивает. Мужчина тем временем оказывается во главе стола, поднимает бутылку вина и наполняет пустые бокалы.       В гостиную входит Ларч, в его руках поднос с горячими блюдами. Сочный запах наполняет комнату, и на столе быстро оказывается кровоточащее мясо. – Стейки из говядины, – медленно произносит Мортиша, – с кровью.       Вся семья молча переглянулась, странное жестокое удовольствие коснулось их губ почти одновременно, и это выглядело так жутко, что у Энид мурашки побежали вдоль позвоночника.       Уэнсдей перевела взгляд на волчицу и медленно коснулась ладонью сервировочной салфетки. Аккуратным движением она сняла с неё железное кольцо и накрыла колени Энид черной плотной тканью. Синклер захотелось ударить Уэнсдей по рукам, ощущая пристальный взгляд Мортиши, от которого было некуда деться. Дыхание сперло, щеки покраснели, но не от заботы и близости, а от того, что это делала Уэнсдей. Самая бесчувственная девушка на планете (как считала Энид раньше) заглянула в голубые глаза и задержала прикосновение на колене. В её действиях читалось "не переживай, я рядом".       Ножи и вилки застучали по посуде, погружая в общую непринужденную атмосферу. Волчица правда нервно ерзала на неудобном плоском стуле и кидала взгляды в сторону Уэнсдей. Та вонзала вилку в крупный стейк, разрезая блюдо на мелкие кусочки.       В чужих прямых спинах и выверенных движениях так много нарочитого пафоса, что Энид поначалу стало плохо. Пару минут она бросала взгляды поочерёдно на каждого, ожидая увидеть пренебрежительные ухмылки, но поняла, что до неё никому нет дела. Взгляды Аддамс упирались в собственные тарелки и, если и касались Энид, то ненароком, тут же отводя взгляд. Синклер в конце концов расслабилась, поняв, что семья не пытается выглядеть утонченно: все они на самом деле аристократы, которым плевать на то, как Энид неумело пользовалась ножом. Наверное, никто бы не обратил внимания, если бы она впилась в мясо зубами, как зверь.       Нерушимая атмосфера спокойствия всё-таки угомонила тревожную Энид, и она принялась за еду. Нож утопал в упругом мясе, приходилось прикладывать силу, чтобы разрезать, к счастью, у Энид её настолько много, что под натиском могла бы лопнуть хрустальная тарелка. Оказавшийся во рту кусочек разбудил в Энид удовольствие, о котором она не знала. Было удивительно вкусно.       Первым молчание нарушил Гомес, отпивая из бокала вина. – Замечательно, – его голос довольно струился, – милая, ты превзошла себя.       Мортиша лишь склонила голову и улыбнулась, подавая ему бедную ладонь. Его губы бегло коснулись кожи, и Уэнсдей сразу же заговорила. – Избавьте нас от этого, – она отодвинула от себя тарелку. Её пальцы коснулись бокала, и она подняла его вслед за отцом; они скрестили взгляды и сделали несколько изучающих напиток глотков. – Как твои дела с романом? – спросила Мортиша. Она чувствовала перемену в дочери, о которой ещё плохо догадывалась. – Твой совет помог. И должна признать, что я пересмотрела свой взгляд на твои книги.       Мортиша удивленно ахнула и быстро заморгала. – Что произошло, милая?       Уэнсдей позволила себе дотронуться до колена Энид под столом, от чего ту почти подбросило на месте. – Я вынужденно столкнулась с обстоятельствами, которые заставили меня испытывать чувства. И на удивление, – она смотрела прямо в глаза Мортише, – мне не мерзко. – Чувства, – Гомес закивал головой, – это неизбежная часть жизни. Я рад, что кто-то смог помочь тебе с этим.       Мортиша медленно скользнула взглядом на Энид; брови её напряглись, а волчица глупо уставилась перед собой, желая, чтобы это всё поскорее закончилось. – Поэтому ты притащила с собой Синклер? – заговорил жующий Пагсли, – чтобы познакомить нас со своей девушкой?       Энид почувствовала, как от ужаса зашевелились волосы на её затылке. – Думай прежде чем открывать рот, – пнула его под столом Уэнсдей. – И тем не менее, – продолжила Мортиша, – я бы хотела знать, почему Энид оказалась сегодня здесь? Уэнсдей, ожидавшая этот вопрос, вздыхает. – Выяснилось, что Энид – альфа, и сейчас она проходит процесс трансформации. Со мной она чувствует себя в безопасности, так что мисс Капри посоветовала нам быть вместе, пока Энид не придёт в норму. – на одном дыхании разложила Уэнсдей, и Энид немо заморгала, недовольная складной ложью. – Вообще-то, – прокашлялась она, впиваясь взглядом в Мортишу, – я не просто чувствую себя в безопасности рядом с Уэнсдей, – она облизнула губы, странно замечая, что её тело не колотит от переживаний, – я её люблю.       Твёрдый голос, молчавшей весь вечер Энид, поразил всех, и Мортиша ахнула, поднимаясь на ноги, вслед за ней вскочил Гомес. Синклер перевела взгляд на Уэнсдей.       Девушка распахнула глаза; её ладони, лежавшие на столе, сжались в плотные кулаки, дыхание давалось тяжело. – Я не верю! – восклицает Мортиша, оказываясь в объятиях любимого. Тот держит её крепко. Застывшее молчание перебивает лишь шаркающий по посуде Пасли. – Я разочарован, Уэнсдей, – говорит Гомес чуть погодя. Он сводит тёмные брови, и Энид впервые читает в лице Уэнсдей не скрытый испуг. Темные глаза девушки метаются от отца к матери, и она не может понять, что происходит. Энид вскакивает на ноги, хватает худое запястье и тянет её из-за стола, желая спрятать от негативной реакции. – Уэнсдей, почему она говорит такое, а ты в ответ молчишь? – повторяет Гомес, и обе девушки замирают. – Разве так я тебя учил?       Его лицо игриво повеселело, и Мортиша, довольная их маленьким спектаклем, трепетно коснулась взглядом девушек.       Уэнсдей закрывает одной ладонью лицо (другую всё ещё держит ошеломлённая Энид) и заходится в приступе смеха. Она так просто поверила, что семья отвернулась от неё и испытала на мгновение все чувства, кроме привычного равнодушия. Облегчение разлилось по венам, как сладкий алкоголь. – Я люблю тебя, – сипло говорит она, вглядываясь в Энид, и Гомес звонко хлопает в ладоши. – Sono così felice di aver dimenticato l'inglese!       Отцовский нежный взгляд тронул Синклер. – Ci hai spaventati, papà. – Уэнсдей крепче сжала ладонь Энид, и та распрямилась. Её губы растянулись в улыбке, и девушка, не стесняясь, утянула Аддамс в объятия. Сидевший за столом Пагсли закатил тёмные глаза. – La peggiore tortura!