История Кайота

Сознание вернулось из ниоткуда, как вспышка боли. Не здесь. Не в «Тихой Гавани». Воздух был спертым, пах пылью, химикатами и… кровью. Его кровью. Кай лежал на чем-то жестком, и каждый вздох отзывался огненной судорогой в животе. Сквозь туман в сознании он услышал голоса за тонкой стеной.   — Она снова бросила тебя! Понимаешь, Джинкс? — это был низкий, маслянистый голос Силко. В нем звучало неодобрение и ядовитая забота. — Снова оставила. А этот… повар почувствовал себя героем? Зря мои ребята не прикончили его как следует.   — Замолчи! — это был ее голос. Но не безумный визг Джинкс, а более тихий, надломленный. Голос Паудер. — Это не так. Так быть не может.   Темнота снова накатила, унося с собой звуки. Боль была безжалостным якорем, тянувшим его на дно.   Он снова пришел в себя от прикосновения. Чья-то рука легла на его лоб. Холодная.   — Просыпайся, малыш, — прошипел над ним Силко. Его голос был полон лживой, сладкой лести, словно он уговаривал ребенка съесть отравленную конфету. — Ты не должен тут находиться. Это не твое место. Иди домой. Иди к своим кастрюлям.   Кай не мог пошевелиться, не мог издать ни звука. Он лишь лежал, истекая кровью на каком-то грязном матрасе, и сквозь мутный взгляд видел в дверном проеме другой силуэт. Джинкс. Ее голубые глаза, лишенные привычного безумного блеска, смотрели на него с немым, животным сожалением.   — Милая, поговори с ним, — Силко обратился к ней, и его тон стал властным, обволакивающим. — И помни… ты самое лучшее, что у меня есть. Единственная.   Он вышел, нарочно громко хлопнув дверью. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Кая.   — Пау… Пауд… Джинкс? — прошептал он, заставляя свои побелевшие губы шевелиться. Каждое слово обжигало горло. — Ты здесь?   Она сделала шаг из тени. Ее фигура напряглась.   — Тебе нужно уйти, Кай. Тебе здесь не место, — ее голос был резок, как удар ножа, но в нем слышалась трещина. — Все, кто со мной… умирают. Ты должен жить. Должен.   — Но…   — ЗАЧЕМ? — ее крик прозвучал отчаянно. Она сжала голову руками, потом резко опустила их. — Зачем ты пришел? Почему ты здесь?   И тут он увидел. По ее грязным щекам текли слезы, оставляя чистые полосы. Она плакала. Не Джинкс. Паудер.   — Потому что должен был, — выдохнул Кай, глотая кровь. — Должен был увидеть тебя. Настоящую. Наконец. Мне нужно… нужностолько тебе сказать… что я больше не мог прятаться в своей гавани.   — Уходи, — повторила она, уже без сил. — Пожалуйста.   Она вдруг резко шагнула к нему, и в ее руке возник револьвер. Она приставила холодный ствол к его лбу. Ее рука дрожала.   — Уходи, или я…   — Не могу, — Кай закрыл глаза, ощущая леденящий металл. — Если я уйду… я снова потеряю тебя. Я не могу так поступить. Я… кстати…   Он с невероятным усилием, скрипя зубами от боли, сунул руку в карман своей куртки. Пальцы нащупали то, что он искал. Он вытащил маленькую, завернутую в промасленную бумагу лепешку. Она была испачкана грязью и его собственной кровью, но сквозь это проступал знакомый, сладковатый запах корицы.   — Я… сделал лепешку, — прошептал он, протягивая ей этот окровавленный, жалкий дар. — Испачкал,… прости. Но… я сделаю новую. Как раньше. С перцем, чтобы из ушей дым шел,… помнишь?   Джинкс смотрела на лепешку. Ее лицо исказилось. Гнев, боль, недоумение — и сквозь них, как луч света сквозь треснувшее стекло, пробилась чистая, детская радость. Она старалась это скрыть, сжимая губы, но ее глаза выдавали ее. Шепот в ее голове, ядовитый хор, на мгновение стих. В комнате с запахом крови и пороха вдруг пахло их детством. Заброшенной площадкой. Солнцем на ржавом металле.   — Кай… — ее голос сломался. Она опустила револьвер. — Я… я сама к тебе приду. Когда буду готова. Обещаю. А теперь… — она отвернулась, пряча лицо. — Тебе нужно отдохнуть. А потом уйти. Жить.   Она не смотрела на него, когда быстро вышла, оставив его одного в темноте с окровавленной лепешкой в руке. Но в последний миг, перед тем как скрыться за дверью, он уловил на ее лице не безумие, а бесконечную, всепоглощающую тоску. И слабый, почти неуловимый кивок. Обещание.