История Кайота

После того вечера между ними установилось хрупкое, ни на что не похожее перемирие. Война между Зауном и Пилтовером тлела на фоне, поиски Вай продолжались, но для Кая и Джинкс появились островки странного, искаженного покоя, постепенно расцветающие нежностью.   Она начала приходить чаще. Не каждый день, и никогда по расписанию. Иногда она влетала глубокой ночью, вся пропахшая дымом и гарью, с пустыми глазами, и молча пожирала все, что он ставил перед ней. В другие дни она могла появиться на рассвете, неожиданно тихая и созерцательная, и сидеть у стойки, бесцельно водя пальцем по кругу от пролитого чая. В такие моменты он подходил и молча ставил перед ней чашку какао с зефирками — детское утешение, которое она втайне обожала.   И посреди этого хаоса начали прорастать ростки чего-то нового. Чего-то романтичного.   Однажды она застала его за штопкой старой скатерти. Игривый огонек блеснул в ее глазах. — Смотри-ка, — хихикнула она, выхватывая у него из рук иголку с ниткой. — Наш маленький домосед совсем хозяйственным стал. Прежде чем он успел что-то сказать, она ловким, почти невидимым движением пришила к его засаленному поварскому фартуку кривую, ухмыляющуюся рожицу из синих ниток. — Вот. Теперь у тебя есть талисман. Чтобы лепешки не горели.   В ответ он нежно дернул ее за синюю прядь волос. — А это чтобы твои механизмы не перегревались. Она фыркнула, но щеки ее порозовели.   Как-то раз он нашел ее спящей на подушках, скинутой с дивана, в его комнате на втором этаже, свернувшейся калачиком, как котенок. Он накрыл ее одеялом, и она, не просыпаясь, ухватилась за его руку. Он просидел так до утра, боясь пошевелиться, слушая ее ровное дыхание и чувствуя, как его сердце медленно разрывается на части от этой хрупкой нормальности. Утром она проснулась, увидела его и, вместо обычной колкости, просто улыбнулась — сонной, мирной улыбкой Паудер.   Они никуда не ходили на свидания. Их свиданиями были эти моменты в «Тихой Гавани». Он учил ее печь те самые лепешки, и кухня быстро покрывалась слоем муки и сахарной пудры. Она смеялась, когда у нее ничего не получалось, и этот смех все чаще звучал по-настоящему, без истеричной нотки. Однажды, обсыпанная мукой с головы до ног, она подошла и, смеясь, вымазала им и его нос. А потом вдруг замолкла, глядя на него, и тихо сказала: «Мы похожи на призраков. Хороших призраков».   Однажды вечером, когда дождь заливал улицы, они сидели на полу возле печи, спиной к теплой кирпичной кладке, и делились бутылкой вишневого вина, которое Кай припрятал с лучших времен. — Знаешь, — сказала она, глядя на танцующие язычки пламени в топке, ее голос был непривычно мягким. — Иногда… иногда мне кажется, что я снова там. На площадке. А ты сейчас принесешь нам украденные плюшки, а Вай… — ее голос дрогнул, и она замолчала, сжавшись.   Он не стал говорить пустых утешений. Он просто обнял ее за плечи, притянув к себе. Она на мгновение замерла, а потом обмякла, прижавшись лбом к его плечу. — Никуда я не денусь, — тихо прошептал он в ее синие волосы. — Даже если придется снова ловить пулю.   — Дурак, — выдохнула она, но прижалась еще крепче.   В другой раз, найдя его спящим за стойкой над учетными книгами, она не стала его будить. Вместо этого она нарисовала на его щеке несмываемым маркером маленькую, ухмыляющуюся рыбку. Проснувшись, он обнаружил это и лишь покачал головой, а вечером подал ей суп с плавающим в нем съедобным коржиком в виде той самой рыбки. Она смеялась до слез.   Это были украденные моменты, сотканные из мелочей: из случайных прикосновений, когда он передавал ей тарелку; из того, как она стала оставлять у него свою запасную пару носков — полосатых, в черепах; из тихих вечеров, когда она, уставшая, просто клала голову ему на колени, пока он читал, и он мог часами гладить ее волосы, чувствуя, как тревога покидает ее тело.Кай понимал, что живет в паузе между двумя актами трагедии. Что за дверью его ресторана ее ждал Силко, война, ее демоны и призрак сестры. Что она могла в любой момент снова уйти в ночь, чтобы взрывать и разрушать. Но здесь, в теплом свете «Тихой Гавани», пахнущем корицей, свежим хлебом и ее запахом, смешанными с порохом, она была его Паудер. И ради этих мгновений, ради ее редкого, но настоящего смеха и взгляда, в котором на мгновение стихала буря, он был готов платить любую цену. Даже если эта цена — его собственная душа, медленно приправляемая ядовитой химией и горькой сладостью этой невозможной, прекрасной и обреченной любви.