Floating Through the Memories Like Whatever

Дазай приходит в себя, тут же ощущая нахлынувшую волну боли. В такие моменты он жалеет, что ни одно обезболивающее не работает на нём, но понимает, что это последствие от всех тех передозировок, когда он пытался свести счёты с жизнью. Он медленно моргает, прислушиваясь к тихо работающему монитору с его сердцебиением. Дазай понимает, что находится в больнице. Но как он оказался тут? Все вопросы сразу же исчезают из его головы, когда его взгляд опускается к мирно спящему Чуе, который сидит на стуле рядом с его постелью. Дазай наблюдает за его равномерно поднимающейся грудью, отмечая, как переливаются его волосы в дневном солнце... что даёт ему понять, что он был в отключке как минимум день, так как последнее, что он помнит, — это то, что его похитили вечером. Он смутно вспоминает, как Чуя спас его и увёз на своём мотоцикле. Эти воспоминания кажутся более размытыми, по какой-то причине, учитывая, что ранние воспоминания о похищении более ясные. Это почти похоже на далёкий, туманный сон. Его взгляд снова обводит лицо Чуи. Он выглядит умиротворенным, хотя и немного потрёпанным. Даже во сне на его лице видны остатки чего-то, похожего на переживание, что уже о чём-то говорит. Дазай не может сдержать нежной улыбки. Не может быть никого другого, ради кого бы он решил погибнуть от любви. Это всегда был Чуя. Брюнет пытается пошевелить рукой — и он морщится от серии жгучих всплесков боли. Чёрт. Тот урод действительно изрезал все его руки, живот и грудь, будто он был каким-то куском мяса, которое срочно нужно было измельчить. Его руки покрыты ещё большим количеством бинтов, чем обычно, как и его грудь. Сейчас он мысленно соглашается со всеми словами Чуи, когда тот дразнил его мумией. Бинты спускаются ещё ниже разреза больничного халата, и он смутно чувствует, как они доходят ему до рёбер. Быстрый взгляд вниз оценивает новый гипс на ноге, понимая, что старый, вероятно, был заменён из-за драки и впитавшейся в него крови и воды. Тихо вздохнув, он снова обращает своё внимание на Чую. Он хочет запомнить его лицо. Если это одна из последних возможностей, когда ему позволяется увидеть человека, которого он любит с пятнадцати лет, он её ни за что не упустит. Он не знает, что будет после его смерти, но если в том мире воспоминания о Чуе останутся, он совсем не против туда уйти. Его тело просыпается и вспоминает, что он не может нормально дышать из-за цветов, и вызывает сильный приступ. Это действительно больно. Это даже хуже, чем все предыдущие разы. У него такое чувство, что вместо цветов внутри него стекло, и его осколки тут же врезаются в его горло. Но цветы не выходят, они заполнили его горло и застряли там, перекрывая доступ к кислороду. — ‘Саму? — он слышит тихий, всё ещё сонный голос Чуи. Дазай пытается сосредоточиться на том, как вытащить цветок. Открыв рот, он просовывает два тонких пальца, пытаясь ухватиться за цветы, которые находятся прямо в горле. Ему удаётся зацепиться за стебель, но когда он дёргает, боль оказывается настолько сильной, что он почти теряет сознание от напряжения. Такое чувство, будто он разорвёт себе горло, пытаясь вытащить их. — Чёрт возьми, что происходит? — внезапно Чуя оказывается напротив его лица, вытягивая окровавленные пальцы из его рта. Зрение начинает размываться из-за недостатка кислорода, и он издаёт слабое мычание. Нет, нет, нет, он не хочет умирать на глазах Чуи. — Дазай, ты меня пугаешь, — выдыхает Чуя, нежно обхватывая его щёки руками. Дазай берёт его руку и направляет к своему горлу, что является известным обозначением удушья, и красивые глаза рыжего расширяются. — Я понял. Блять. Чуя осторожно, но решительно открывает ему рот и заглядывает внутрь. — Это что, виноградная лоза?.. — он что-то бормочет, но протягивает руку, пальцами хватаясь за растение. Он осторожно начинает тянуть, вытаскивая только малую часть. Перед глазами у Дазая всё расплывается от боли, в ушах звенит, и он слышит отдалённые крики. Он падает, но натыкается на что-то твёрдое, и слышит звук, похожий на быстрый ритм метронома. Когда он немного начинает приходить в себя, то понимает, что Чуя прижимает его к своей груди, как нечто ценное, и это именно его судорожно бьющееся сердце напомнило звук метронома. — Господи, Дазай, ты в порядке? — пробормотал Чуя дрожащим голосом. Дазай хочет его успокоить, заверить, что всё хорошо, но он не может — он умирает. И это так ранит. Он чувствует боль в груди и подступающие слёзы, и открывает рот, чтоб заговорить, закричать, сделать хоть что-то, но вместо звука из него выходят только кровь и цветы. На грани он слышит, как распахивается дверь, и по звукам он понимает, что сюда врывается стайка медсестёр. Кардиомонитор сходит с ума, и Чуя, очевидно, паникует. Но Дазай ничего не может сделать, наблюдая за всей ситуацией будто со стороны. — Господин, вам надо покин... — говорит одна из медсестёр, но предложение обрывается, когда она видит, как Чуя сильнее прижимает к себе Дазая. Он, вероятно, перешёл в оберегающий режим, отказываясь сдвинуться с места даже на сантиметр. — Я не оставлю его, — рычит рыжий. В палате повисает молчание, пока одна из медсестёр не заговаривает снова, её голос мягкий, но твёрдый, и она поднимает руку в знак отказа от агрессии. — Учитывая количество крови, которым его только что вырвало, он может умереть, если мы его не стабилизируем. Вам надо отойти, если вы хотите, чтоб мы помогли ему, — при этих словах Чуя неохотно отпускает его, отступая с явным ужасом в глазах, как будто боится, что, если он выйдет из комнаты, то вернётся уже в пустую палату. Честно говоря, даже в своём состоянии Дазай чувствует, что тот не зря боится. Брюнет чувствует, как волна ещё более острой боли накрывает его, отдаваясь во всём теле. Он сгибается пополам, прежде чем его вырвет ещё большим количеством крови и цветов на белые простыни. В перерывах между приступами кровавого кашля он пытается сделать настолько глубокие вдохи, которые только сможет. И вот так он умрёт? В какой-то больнице у Чуи на глазах? Цветы причиняют боль. С каждым разом она всё сильнее, чем он мог бы представить. Слезы, которые долго сдерживались внутри, наконец-то начинают стекать, оставляя дорожки на щеках. Ещё одна волна крови и цветов хлынула наружу, пока медсёстры толпились вокруг него, но он больше не мог обращать на них внимание. Его взгляд прикован исключительно к Чуе, которого медсестра провожает до двери, его глаза ни на секунду не отрываются от глаз Дазая. — Чуя... — Дазаю удаётся прохрипеть как раз в тот момент, когда дверь захлопывается перед носом его бывшего напарника.

~

Чуя расхаживает туда-сюда по коридору, как животное в неволе, ожидая подходящего момента, чтоб напасть и вернуться на свободу. Но вместо свободы он ждёт, когда ему снова разрешат войти в палату Дазая. Почти безмолвная мольба Дазая в форме имени Чуи эхом отдаётся в его голове. Вид ослабленного, покрытого собственной кровью Дазая отпечатался на задней стороне его век. Его волнует, что было внутри горла Дазая? Какая-то лоза... это что-то вроде способности, которую тот не может обнулить? Чуя вытаскивает телефон, несколько секунд находясь в смятении, но в итоге открывает и вбивает поисковый запрос. Поиск по запросу «растущие цветы прямо в человеке» выдаёт приличное количество статей, и он заставляет себя начать читать их, пока он стоит напротив двери в палату. Самая первая статья называется «Болезнь ханахаки», и, выхватив взглядом строчку «вызвана безответной любовью», он уже хочет закрыть её, потому что... Кто вообще окажется настолько тупым, чтоб отвергнуть искренние чувства Дазая? Но он заставляет себя читать дальше. Цветы растут внутри человека... вызвано безответными чувствами... любимые цветы того, в кого влюблён человек... огромная невыносимая боль. Единственный способ излечить — это получить ответное признание или согласиться на операцию, которая сотрёт все воспоминания о любимом человека. Чуя внезапно вспоминает, что он услышал вчера, перед тем как с лёгкостью расправился с головорезами, которые посмели прикоснуться к Дазаю, как с жалкими насекомыми. «Босс, вам стоит вырезать очертания цветка, который он только что откашлял, на его груди». Один из ублюдков сказал это, а затем их главарь ответил: «Я уверен, что тот, кого ты любишь, будет рад этой новой татуировке». Чуя чувствует, как его сердце сжимается. У Дазая на самом деле эта болезнь. Но только для кого? Рыжий ломает голову, пытаясь понять, кто может быть объектом чувств Дазая. Он не приходит ни к чему, кроме смутного предположения о том, что этим человеком может быть Куникида. Эта мысль оставляет горький привкус у него во рту. ...Но цветок, который держал в руках тот мужчина, так похож на... Его телефон начинает жужжать, оповещая о входящем звонке, и он резко опускает на него взгляд. На экране мелькает фотография расслабленного Дазая, которую Чуя сделал исподтишка, когда тот подпевал песне в наушниках. Замешательство, а следом и настороженность, которую он тщательно скрывает каменным выражением лица, проносится у него в голове. — Кто это? — огрызается он. На мгновение в трубке воцаряется тишина, а затем раздаётся нервный голос, в котором он распознаёт тигра-оборотеня. — Эээ, Чуя? Привет... Дазай-сан забыл в Агенстве свой телефон, но так и не вернулся за ним. Все волнуются о нём... я хотел спросить, вы не видели его вчера? — Чуя глубоко вдыхает. — Для начала я хочу задать вопрос, — отвечает рыжий и получает маленькую заминку. — Да? — Чуя вдыхает. — Дазай болел чем-то в последнее время? Он и так знает, что да, но он хочет узнать, есть ли у них предположения, в кого может быть влюблён Дазай. На другом конце провода кто-то шмыгает носом. — Да. Он умирает. Из-за какой-то болезни, что называется ханахаки. Ранпо не хочет нам говорить, в кого влюблён Дазай, хотя он уже догадался, в кого. Он сказал, что это будет некрасиво по отношению к Дазай-сану, — в голосе тигра слышится едва уловимая горечь. Чуя закрывает глаза и массирует лоб. — Да, я знаю, где находится Дазай. Я привёз его в больницу, но не стоит вваливаться сюда всем Агенством, — Чуя быстро называет адрес и номер палаты, а затем вешает трубку. Ему хочется кричать и разгромить всё вокруг, но вместо этого он просто сползает по стене вниз, пока не оказывается на холодном больничном полу. — Куда же ты вляпался, Осаму, — бормочет он, его голос дрожит так, что почти срывается, когда он опускает голову. Счёт идёт на минуты.