Сдавайся

2009 год. Коннектикут. Гоночный комплекс «Лайм Рок Парк».

Асфальт под колёсами шуршал ровным, монотонным гулом, сливаясь с рокотом двигателя. Чёрная лента городской дороги, выбранной для этой ночной гонки, мелькала в свете фар, подчиняясь лёгким, почти незаметным движениям руля. Кастиэль сидел в своей машине, обхватив замшевую оплётку руками в перчатках. Его пальцы лежали расслабленно, лишь изредка подрагивая от мелких неровностей покрытия. Всё было знакомо до тошноты: левый поворот с небольшим подъёмом, долгая правая дуга, где можно было не сбрасывать газ, прямая, заставлявшая тахометр зашкаливать, и снова поворот. Он мог проехать этот маршрут с закрытыми глазами. Он уже проезжал подобные трассы множество раз, все они были одинаковые. Он шёл первым. В зеркалах заднего вида иногда мелькали отдалённые огни соперников, но разрыв только увеличивался. Адреналин, когда-то острый и сладкий, заставлявший сердце биться в горле, теперь был лишь блёклым воспоминанием. Ему было пятнадцать, когда он впервые сел за руль на настоящей трассе. Тогда каждый вираж был открытием, каждый обгон — победой, но сейчас его тело работало на автопилоте, а мозг холодно обрабатывал данные: обороты, угол сноса, дистанция. Финишная черта промелькнула под колесами. Он плавно сбросил газ, услышав сначала взрыв ликующих криков у обочины, потом нарастающий гул двигателей тех, кто финишировал позже. Кастиэль заглушил мотор и тишина, наступившая после воя турбины, была густой, почти осязаемой. Он медленно снял шлем. Ночной воздух, наполненный запахом жжёной резины, бензина и сырой земли, ударил в лицо. К машине уже бежали люди, хлопали по крыше, что-то кричали, он видел их лица, искажённые восторгом, видел девушку, пытавшуюся поймать его взгляд, но внутри была лишь ровная, бездонная пустота. Ему хотелось большего. Не денег, не дешёвой славы в этой замкнутой тусовке, ему нужен был масштаб, настоящие трассы, сложные и непредсказуемые, машины, которые были бы не просто куском железа, а продолжением нервной системы, требующим абсолютной концентрации. Риск, который был бы не глупой бравадой, а холодным, ежесекундным расчётом. Ему пожали руку, подняли на пьедестал, вручили кубок и конверт с деньгами. Победа. Ещё одна. Он кивал, отвечал односложно, его улыбка была отработанным жестом, мышечной памятью. Машина была цела, трасса пройдена идеально и от этой безупречности его тошнило. — Ты молодец, братишка! — голос Габриэля сорвался на высокую, восторженную ноту. Он обхватил Каса за плечи и энергично встряхнул, едва тот сошёл с подиума. Лицо Габриэля, залитое улыбкой, светилось неподдельной гордостью. — Первое место! Снова на вершине! — Опять, — Кастиэль произнёс это ровно, без интонации, глядя куда-то поверх плеча брата. — Это не результат, если нет развития. Это стагнация, — Он резким движением высвободился из объятий брата и, закатив глаза, протянул руку, сунув массивный кубок в руки первому же промелькнувшему мимо человеку. — Дарю, — бросил Кастиэль через плечо, не удостоив ошеломлённого незнакомца даже взглядом. Он развернулся и зашагал прочь, к выходу из ангара. По пути его рука скользнула во внутренний карман куртки и достала толстый конверт. Кастиэль поймал взгляд молодого механика у стойки с инструментами, кивнул ему и, не сбавляя шага, вложил конверт в его потные, испачканные машинным маслом ладони. — Только ты можешь не считать первое место победой, — догнал его Габриэль, шагая рядом. Восторг в его голосе сменился знакомой, терпеливой досадой. — Идеально знать трассу — это не победа. Мне нужно больше, чем эти предсказуемые уличные круги. Больше скорости, больше вызова. — Формула — это не просто другие гонки, Кас. Там играют с жизнью. Каждый поворот — это расчёт, где ошибка измеряется в сантиметрах и миллисекундах. Возможно, отец прав, что не хочет с этим связываться. Это благоразумие. Это… — Отец не лезет в это не из-за благоразумия, — Кастиэль оборвал брата, и его голос внезапно сорвался в низкое, хриплое рычание. Он резко остановился. — Он боится. Он всегда боялся настоящей скорости, настоящего риска. А я — нет. Я готов. Я… — Его речь прервалась. Взгляд зацепился за высокую, неподвижную фигуру в строгом тёмном пальто, стоявшую у выхода. Все мышцы Кастиэля вдруг напряглись. — Это… Михаил? — прошептал он, и в голосе прозвучало недоверие, смешанное с внезапной настороженностью. — Что он тут делает? — нахмурился Габриэль, — Он ни разу не приходил на твои заезды. Кастиэль не ответил. Он медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, пошёл вперёд. Шум празднующей толпы, смех, музыка — всё это отступило в его сознании на второй план, заглушённое громким стуком собственного сердца. Михаил не сделал ни шага навстречу, лишь наблюдал, как Кас приближается. — С победой, Кастиэль, — произнёс Михаил, когда между ними осталось три шага. Его голос был ровным, лишённым интонаций. — Опять. — Да, — откликнулся Кас, и его собственный голос прозвучал резко и неестественно громко. — Безмерно счастлив, — саркастично произнес он. — Зачем ты приехал, Михаил? — Я что, не могу посмотреть, как мой младший брат занят своим… любимым делом? — Михаил слегка склонил голову, но его глаза, холодные и оценивающие, не выражали ни капли тепла. — Можешь, конечно можешь, — Кастиэль говорил быстро, слова наслаивались друг на друга. — Но ты так не делаешь. Никогда не делал, — Кастиэль вглядывался в бесстрастное лицо брата, ища хоть какую-то трещину, намёк на истинную причину визита. И вдруг его собственные черты исказились: глаза расширились, брови резко ушли вверх; дыхание перехватило. Ужасающая догадка, холодная и тяжёлая, как свинец, попала в самое нутро. — Это… отец? — выдохнул Кастиэль, и его голос стал тихим, испуганным. — С ним что-то случилось? Михаил выдержал паузу. Непродолжительную, но показавшуюся Кастиэлю вечностью. Потом он медленно, почти церемонно, выпрямился. — Отец скончался час назад, — сообщил он тем же ровным, бесцветным тоном, без малейшей дрожи. — Остановилось сердце. Он не доехал до больницы. — Что… — Воздух вокруг Кастиэля словно загустел. Он не шелохнулся, не моргнул. Шум из ангара донёсся до него как приглушённый гул из другого измерения, а его собственный мир только что рухнул.

***

2009 год.ОАЭ. Абу-Даби. Бокс команды «Ferrari».

Чак Бенедикт Ширли скончался на 72 году своей жизни. Известно, что он уже несколько лет боролся с болезнью и вчера в час ночи недуг победил его. Мистер Ширли был известен своей компанией по производству машин «Eden Automotive». Ранее совладелицей компании была его жена Александра Милтон, которая умерла восемь лет назад. И теперь четверо их детей: Михаил, Габриэль, Анна и Кастиэль Милтоны, остались сиротами, и кто-то из них возьмёт бразды правления на себя, но кто это… Газетная бумага зашуршала в тишине, а затем легла на верстак, поверх вековой пыли и давно высохших пятен машинного масла. Дин не стал дочитывать некролог, ему было достаточно чёрно-белой фотографии, с которой Ширли смотрел строго и прямо, взглядом человека, знавшего металл машин лучше, чем собственных детей. Он был легендой. Той самой, о которой в «Ferrari» говорили шепотом, а в «Mercedes» перерисовывали под копирку каждый его патент. Дин сглотнул ком в горле, он отдал бы все свои титулы, чтобы оказаться на месте Ширли, в его святая святых — в цеху, где пахло свежей сваркой и маслом, где на чертёжных столах рождалось будущее. Он отвел взгляд от газеты, уставившись в бетонную стену гаража. За ней, за этим серым монолитом, лежала идеально вымытая, ярко освещённая и стерильная трасса. Финал сезона. Самый бессмысленный день за весь этот год. — Волнуешься? — Голос Чарли прозвучал прямо за спиной. Она вошла бесшумно, как всегда. — С чего бы? — Дин не обернулся. Его руки неподвижно лежали на холодном металле верстака. — Сегодня финал. Решающая гонка. — Это перестало быть поводом для волнения еще две недели назад, — Дин медленно повернул голову. В его глазах не было ни тени азартного огня, ни даже привычной, отточенной годами сосредоточенности. Там была лишь плоская, выжженная пустота. Чарли молча кивнула, она знала, что он прав. Тридцать очков преимущества. Он мог сейчас выйти, сесть в болид и на первом же повороте аккуратно въехать в барьер и всё равно второй чемпионский титул подряд принадлежал бы ему. Математика вещь беспристрастная. Его победа в чемпионате была предрешена две гонки назад, а сегодняшний заезд всего лишь формальность, спектакль для телекамер и ревущих на трибунах фанатов. Его мысли были не здесь. Они пробивали стену гаража и уносились в другой бокс, к чужой команде, где сейчас стоял гул работающих механиков, которые пытались сделать болид еще быстрее. Дин завидовал им, ведь сегодня ему вручили новый контракт, где черным по белому было прописано: «Запрещено вносить изменения в настройки. Пилотская задача — управление». Он чемпион, но всего лишь винтик в гигантской, отлаженной машине маркетинга и побед. Пилот, которому не доверяют его собственный болид. Он ненавидел это. Ненавидел фальшивую суету паддока, дежурные улыбки в объективы, одни и те же вопросы из года в год. Ненавидел саму эту трассу, не её сложные повороты, а то, чем она стала — тюрьмой с позолоченными решётками. У него не было выбора, слишком много людей вложилось в бренд «Дин Винчестер»: отец, выстроивший его карьеру; команда, зависящая от его результатов; спонсоры, ждущие возврата инвестиций — все ждали, что он сядет в машину и поедет. И он поедет. Потому что другой дороги он себе не проложил… или ему не позволили. — Ладно, — тихо вздохнула Чарли, понимая бесполезность любых слов. — Удачи там. На всякий случай. Дин лишь коротко кивнул, провожая её взглядом до выхода и остался в одиночестве. Гулкая тишина гаража давила на уши, а знакомый запах — смесь жжёной резины, машинного масла и металла, который когда-то пах свободой и скоростью, теперь отдавал горечью обязательств. Он медленно, почти механически, стал натягивать пилотские перчатки. Каждое движение было отрепетировано до автоматизма. Сейчас он выйдет, улыбнётся в камеры, займет своё место на первой решётке и все это не чтобы наслаждаться ощущениями, а чтобы поставить галочку в надежде, что этот бесконечный день наконец закончился.