Сдавайся

2009 год. Пригород Нью-Йорка. Поместье Милтон.

Прошло чуть больше нескольких месяцев после похорон Чака и его наследники впервые с тех пор собрались за одним столом по настоятельному зову Михаила. Ужин проходил в тягостном, почти церемониальном молчании. Даже воздух в столовой, пропитанный запахом дорогого воска и старины, казался густым и неподвижным. Каждый из них гадал о цели этого собрания, избегая прямых взглядов, пока Михаил не положил нож и вилку параллельно друг другу на тарелку с тихим, но властным звоном. — Ты можешь участвовать в Формуле. Неожиданные слова, разорвавшие окружающую тишину, повисли в воздухе. Габриэль, только что сделавший глоток апельсинового сока, резко сглотнул, подавился и закашлялся, хватая салфетку. Анна, набиравшая вилкой листья салата, замерла, и столовый прибор с тихим звоном упал на фарфоровую тарелку. Кастиэль, который механически подносил ко рту кусок стейка, остановил движение. Вилка так и застыла в сантиметре от его губ, дрогнув лишь раз от едва заметного тремора в его пальцах. Он медленно опустил руку, положил вилку на тарелку с мягким, но отчетливым стуком. Его взгляд, выражающий явное недоверие, впечатался в Михаила через стол. — Что? — голос Кастиэля звучал глухо. Он слегка откашлялся, прочищая горло. — Я… что могу? — Участвовать в Формуле, — повторил Михаил. Его голос был спокойным, как если бы он всего лишь сообщал о погоде на завтра. Он аккуратно отрезал кусочек рыбы и поднес ко рту. — Это хорошая реклама для наших машин. Габриэль, наконец откашлявшись, резко вытер губы. Его лицо было покрасневшим, но уже не от кашля, а от нарастающего возмущения. — Наши машины не нуждаются в рекламе, — выпалил он, упирая ладони в край стола. — Они и так расходятся по всему миру. Мы лидеры в своем сегменте. Михаил неспешно пережевал, сделал глоток воды и поставил бокал точно на след от влажного кольца на скатерти. — И все же, — сказал он просто, и в этом «все же» звучала непререкаемая, стальная воля старшего брата. Анна, наконец, выдохнула. Она оттолкнула от себя тарелку, и её глаза, полные ужаса, перебегали с Михаила на Кастиэля и обратно. — Это самоубийство! — её голос, обычно такой мягкий, взвился до высокой, почти визгливой ноты. — Это прямой путь в могилу, Кас! Отец никогда не хотел в этом участвовать именно поэтому! Он боялся не за бизнес, он боялся за тебя! — Кастиэль выйграл Формулу Форд в семнадцать лет, — возразил Михаил, его взгляд скользнул по лицу сестры, не задерживаясь. — Я изучил его статистику. Он безупречно точен в расчетах и обладает нужными рефлексами. Я верю, что он не умрет, — он сделал паузу и ухмыльнулся, — Ну, по крайней мере, не сразу. Габриэль с силой отодвинул свой стул и его ножки проскребли по паркету с резким, пронзительным звуком. Он встал, опершись ладонями о стол, и наклонился вперед, всем телом выражая яростный протест. — Формула Форд — это детский утренник! — его голос прозвучал громко и резко, нарушая тишину вечерней трапезы. — Это картинговые тележки для богатых детишек, которые еще молоко на губах не обсохло! Но Формула-1 это не игры! — В чем подвох, Михаил? — произнес Кастиэль, не обращая внимания на Габриэля. — Изволь объяснить. Ты много лет плевал на мои увлечения, а теперь вдруг решил стать моим спонсором? — Никакого подвоха, — Михаил откинулся на спинку стула, его пальцы сложились в аккуратную пирамиду перед грудью. — Но, конечно же, я не позволю тебе выйти сразу на трассу Формулы-1. Это было бы безрассудством даже для тебя. Ты должен доказать, что это не просто детская мечта. Ты должен выиграть сначала Формулу-3, затем Формулу-2 и только тогда, если ты покажешь абсолютное доминирование, я создам команду для Формулы-1. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Кастиэля, который сидел, стиснув челюсти. — Так не бывает, в чем подвох? — Кас говорил медленно, растягивая слова, впиваясь взглядом в брата. — Какова цена? Мне продать тебе душу? Михаил позволил себе улыбнуться. Это была не теплая, а расчетливая, почти хищная ухмылка, которая никогда не касалась его глаз. — В том, что ты должен выиграть каждый чемпионат с первого раза, — четко произнес он. — У тебя одна попытка на каждую ступень, Кастиэль. Один сезон Формулы-3, один сезон Формулы-2. Никаких «поднакоплю опыта на будущий год», никаких вторых шансов. Ты либо лучший с первого захода, либо возвращаешься к своим уличным заездам навсегда. Наступило молчание, напряженное, как струна. Затем Габриэль хмыкнул и наклонился к Кастиэлю, его шепот был нарочито громким, полным братской бравады, призванной разрядить адское напряжение. — Не волнуйся, братишка. Если что, я порежу тебе тормоза еще на тестах. Спасу от этой авантюры. Кастиэль не отвел взгляда от Михаила, но угол его рта дрогнул в ответ на шутку Габриэля. Его собственный голос прозвучал сухо, почти механически, но в словах была знакомая им обоим язвительная нотка. — Я поставлю в мастерской камеры, — сказал он, глядя в холодные глаза старшего брата. — И засужу тебя за попытку убийства. Как минимум.

***

24 апреля 2010 года. Формула-3. Грант-при Германии. Трасса: Хоккенхаймринг.

Кастиэль сорвался с места, как только его машина, издав последнее хриплое шипение тормозов, замерла в боксе. Он не стал ждать, пока механики подойдут к нему. Резким движением он откинул рулевое колесо, выскочил из кабины и, не снимая шлем, стремглав бросился через бокс. Его гоночный комбинезон, пропахший жаром двигателя и резиной, шелестел на бегу. Он почти врезался в Габриэля, который стоял у стойки с мониторами, уткнувшись в данные. Кастиэль схватил брата за предплечье, его пальцы, все еще в перчатках, впились в ткань чужой куртки. Дыхание его было частым, горячим, пар затуманивал изнутри забрало шлема. — Какое время? — выдохнул он, и его голос, приглушенный шлемом, прозвучал хрипло и настойчиво. — Габриэль, быстро! За сколько я прошёл трассу? Габриэль медленно поднял голову от экрана. Его лицо, обычно оживленное и эмоциональное, сейчас было странно бесстрастным, усталым. Он не отстранился от хватки брата, но и не ответил сразу. Его взгляд скользнул по цифрам на компьютере, потом вернулся к горящим глазам Кастиэля, едва видным через стекло шлема. — Минута сорок шесть и две десятых, — наконец произнес он. Его голос был сухим, лишенным обычных интонаций. — Неплохо, но у гонщика «Mercedes» на третьей попытке была минута сорок пять ровно. Тишина, нарушаемая только отдаленным воем других моторов на трассе и металлическим лязгом инструментов в их боксе, повисла между ними. Кастиэль резко отпустил руку брата. Он отшатнулся на полшага, его плечи слегка опустились и он резко кивнул, уже вычисляя, где он ошибся. — Одна секунда и две десятых, — проговорил он больше для себя, голос стал тише, но приобрел стальную твердость. — Это плохо, но на гонке я выложусь на полную. Я выжму из этой машины все, что она может дать, и еще немного. Я их обойду. Вот увидишь. Он уже поворачивался, чтобы бежать обратно к машине, к инженерам. Его мозг уже проигрывал трассу, ища те самые потерянные миллисекунды, но голос Габриэля остановил его. Он прозвучал не громко, но с такой нехарактерной для него тяжестью, что Кастиэль замер. — Знаешь что? — Габриэль посмотрел не на брата, а куда-то в сторону, на бетонную стену бокса. — Я бы предпочёл… чтобы ты этого не делал. Чтобы ты не выкладывался на полную сегодня. Кастиэль медленно развернулся к нему. Он снял шлем, и стянул балаклаву. Его лицо блестело от пота, а волосы прилипли ко лбу. Он смотрел на брата с выражением полного непонимания. — Что? — Кастиэль уставился на Габриэля, как будто тот только что предложил ему сойти с дистанции на первом же круге. — Ты опять за свое? — голос Кастиэля прозвучал резко, с обидой. — А где же твое вечное «выжми больше, покажи им всем». Габриэль вздохнул, глубоко и тяжело. Он провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость последних месяцев — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, но Кастиэль… сейчас я смотрю на тебя, и… я вижу человека на краю. Ты весь как натянутая струна, братец, — Он сделал шаг ближе, понизив голос, чтобы их не слышали снующие вокруг механики. — Ты будешь гнать не чтобы победить. Ты будешь гнать чтобы не проиграть, чтобы не разочаровать, чтобы не вернуться к тому, что ты считаешь поражением и это… это самый опасный способ ехать. Ты не чувствуешь машину, ты не чувствуешь трассу, ты видишь только секундомер в голове и призрак мечты за спиной. Кастиэль молчал. Его пальцы сжимали шлем так, что костяшки побелели. Внутри все кричало, что Габриэль не прав, но где-то в глубине, в том холодном, спрятанном ото всех месте, отзывалась неприятная, колющая правда его слов. — Что ты предлагаешь? — наконец выдохнул Кас, и в его голосе прозвучало вымученное спокойствие. — Уйти? Ехать в середине и просто «завершить гонку»? Ты знаешь, что это не возможно. — Я предлагаю ехать головой, а не адреналином, — отрезал Габриэль. Его взгляд стал острым, сосредоточенным. — У «Mercedes» машина стабильнее в быстрых связках, но она теряет на выходе из медленных поворотов, а наш болид как раз наоборот. Ты пытаешься бить их там, где они сильны, а потом злишься, что не получается. Он ткнул пальцем в монитор, где замерла траектория Кастиэля. — Вот здесь на повороте ты тормозишь на пять метров позже, чем они и каждый раз тебя немного заносит, ты теряешь идеальную линию и скорость на выходе. Эта секунда не в том, чтобы проехать этот поворот еще безумнее, она в том, чтобы проехать его… скучнее, точнее, словно ты робот. Плевать, что они будут впереди на этом отрезке. Дальше прямая и DRS, там ты и обойдешь их, потому что наша машина может это, если ты дашь ей возможность. Кастиэль слушал, не отрывая глаз от графика на экране. Гнев и обида медленно отступали, уступая место знакомому, холодному расчету. Это был совершенно другой вид азарта. Не уличный, лихорадочный, а тот, который требует ледяной ясности и Кастиэлю это всегда нравилось гораздо меньше. — То есть… не драться с ними в каждой точке, — проговорил он медленно, как бы пробуя новую тактику на вкус. — Именно, — кивнул Габриэль. Напряжение в его плечах немного спало. — Забудь про Михаила, забудь про «одну попытку». Просто… да боже, Касси, просто будь собой. Холодной и точной машиной, как умеешь. Кастиэль посмотрел на шлем в своих руках, потом поднял глаза на Габриэля. — Ладно, — коротко бросил он. — Будем действовать по скучному. Кастиэль резко кивнул, натянул шлем и повернулся к машине, где его уже ждала команда. Теперь его шаг был другим, не порывистым бегом, а быстрым, целенаправленным шагом хищника, который уже увидел слабое место в броне своей добычи и теперь двигался, чтобы его использовать.

***

7 ноября 2010 года. Формула-1. Гран-при Бразилии. Сан-Паулу. Трасса: Интерлагос

Винчестер идет в ровень с Феттелем, до финиша остались считанные километры, а эти двое никак не могут поделить первое место. Но… ого! Винчестер прижался к Себастьяну в десятом повороте и сдвинул того на траву! Теперь Дин лидирует! Феттель смог справиться с помехой, но такие важные секунды уже потеряны! И вот он, финиш! Дин Винчестер выигрывает Гран-при Сан-Паула! Белая линия под колёсами расплылась, а потом исчезла. Дин сбросил газ. Рев мотора сменился гулом, а затем и вовсе урчанием. В ушах всё ещё стоял звон, смешанный с нарастающими криками трибун. Он медленно, будто через силу, разжал пальцы на руле, в перчатках они немели и дрожали одновременно. «Дин. Дин, ты слышишь?» — в наушниках раздался хриплый, но радостный голос Эллен. — «Чёрт возьми, ты снова это сделал! Первое место. Выиграешь финал и в третий раз станешь Чемпионом мира». Дин не ответил. Он ехал по дорожке к боксам, машинально махал рукой в сторону безумствующих трибун, но его мысли все еще были сосредоточены на гонке. Тот манёвр против Себастьяна. Жёсткий. На грани, но чистый. Он знал эту грань, как свои пять пальцев. Феттель не сдался бы просто так, и Дин не ждал подарков, он брал то, что было его. Как всегда. Он заглушил двигатель в отведённом месте и тишина, наконец, накрыла его с головой, но внутри всё ещё бушевала гонка. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя не эйфорию, а тяжёлую, спокойную уверенность. Дело сделано. Предпоследняя гонка сезона, осталось совсем чуть-чуть. К нему уже бежали механики, похлопывали по шлему, кричали что-то неразборчивое. Дин выбрался из болида и снял шлем, влажный воздух тут же обжёг лицо. Он провел рукой по коротко стриженным волосам. — Жестковато, Винчестер, — раздался рядом знакомый голос с немецким акцентом. Дин обернулся. Себастьян, уже без шлема, с лицом, испачканным пылью и потом, стоял рядом и ухмылялся. Во взгляде немца не было злобы или зависти, только глубокое профессиональное уважение и, может быть, немного расчета. — Жестковато, — повторил Феттель. — Но чисто. Я бы, наверное, сделал то же самое. — Не оставил выбора, Себастьян, — Дин коротко кивнул, — Ты не отдавал позицию. — Я и не собирался, — он усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра азарта. — До следующего раза, чемпион. Они пожали руки, кратко, по-деловому. Это было взаимное уважение солдат, прошедших одну битву. Дина повели на взвешивание, а потом — в сторону подиума, где было жарко от прожекторов и восторга толпы. Брызги шампанского, весёлый, но уже пустой смех Себастьяна, занявшего второе место, и молодого гонщика с третьего места. Дин поднял над головой тяжёлый трофей. Металл холодно блестел в свете софитов. Фотографы кричали, прося посмотреть в их сторону. Победа. Очередная победа в сезоне. Третий титул подряд маячил где-то на горизонте, но сейчас, в этот момент, под рёв толпы, которая обожала его и ненавидела одновременно, Дин чувствовал только одно — пустоту после боя и тихое, непоколебимое желание добиться этого снова. Через неделю, на новой трассе ему надо ехать быстрее всех. Это было не сложно, это было всё, что он умел, и всё, что он знал. Дин быстро отдал чемпионский кубок менеджеру, который отнесет его в офис «Ferrari», где тот будет пылиться на полке среди таких же бессмысленных кусков металла. Он пропустил мимо ушей поздравления команды, их похлопывания по спине. Единственное, что задержалось в его сознании — это низкий, хриплый голос отца, звучавший прямо за ухом: «Ты проиграл три десятых на пит-стопе. Празднуй сейчас, но завтра мы это разберём». Разберём. Как всегда. Он не стал дожидаться, пока его снова обступят. Резким движением, почти бегом, он миновал коридоры паддока и спрятался в тишине своего личного трейлера. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. С тихим стоном, больше похожим на рычание, он с силой стянул с себя пропитанный потом, резиной и дорогим шампанским комбинезон и кинул его на диван. Он не чувствовал триумфа, только ледяную тяжесть очередной выполненной обязанности и знакомый, едкий привкус следующего разбора полётов. Дин потянулся к ручке двери в ванную, уже мысленно стоя под струями воды, когда дверь трейлера с лёгким щелчком распахнулась. Внутрь, не стучась, вошёл Бенни. Он был свеж, выбрит и пах дорогим одеколоном — явно уже успел принять душ и переодеться. Контраст с Дином, который в грязи и поте, стоял в одних трусах, был разительным. — Это было сильно, брат, — сказал Бенни. На его лице читалась не столько восторженность, сколько холодная, профессиональная оценка, подёрнутая лёгкой тревогой. — И чертовски на грани. Ещё чуть-чуть и тебя бы штрафанули за выезд за пределы трассы. Тогда «Red Bull» обошёл бы нас по очкам. — Я тебя умоляю, — Дин фыркнул, проводя ладонью по липкому лбу. — Я каждую миллисекунду того манёвра просчитал. Знаю, что делал. — Верю, — Бенни устало покачал головой и плюхнулся на диван, в сантиметре от брошенного комбинезона. Он сморщился от кисловатого запаха. — Поэтому и говорю. Риск был на грани фола. — Ты зачем пришёл? — Дин наконец повернулся к другу. В его глазах читалось откровенное нетерпение. — Выкладывай, я в душ хочу. — Ты слышал новости с «троечки»? — спросил Бенни и, не дожидаясь ответа, потянулся к внутреннему карману своей куртки и достал оттуда смятую газету. — Какие новости? — Дин нахмурился, его брови резко сошлись. Он не следил за младшими формулами. У него своих забот хватало. — Новая звезда. Восходящая, как все пишут. Некий Кастиэль Милтон. Дин взял газету. На развороте было фото: молодой парень в шлеме, лицо скрыто, поза уверенная, почти вызывающая. Заголовки пестрели эпитетами: «феномен», «ледяная расчетливость», «будущее чемпионата». Он пробежал глазами по тексту, описывающему очередную беспроигрышную серию в Формуле-3. — И че? — Дин отбросил газету, она шлепнулась о влажный кафель. Его голос прозвучал намеренно безразлично. — Ну, гоняет он на «трешке». Там можно пять лет барахтаться, прежде чем тебя заметят. Если вообще заметят. — Это ты в ней пять лет утопал, пробиваясь, — тихо сказал Бенни. — А у этого договор с собственной компанией. Если он с первого захода выигрывает «трешку», а в следующем сезоне берет «двоечку»… его выставят в чемпионат. Воздух в трейлере стал гуще. Дин поджал губы и снова посмотрел на скомканную газету, потом на Бенни. — И… ты думаешь, он может стать мне конкурентом? — наконец выдавил он из себя. Уголки его губ дрогнули в попытке изобразить презрительную усмешку, но получилось слабо. — Бенни, не смеши. Одаренных детишек каждый год как грибов. — Он водит не «одаренно», Дин, — сухо сказал Бенни, он не улыбался, явно считая ситуацию серьезной проблемой. — Он водит четко, жестко и холодно, как алгоритм. И знаешь, что самое интересное? — Бенни сделал паузу, давая словам проникнуть в самые глубины сознания Дина. — Насколько я понял, он вообще не садился за настоящий болид с семнадцати лет. Только симуляторы, частные тесты, какие-то уличные гонки. Но при этом происходящее на трассе «трешки» даже нельзя было назвать гонкой. Его соперники пыль глотали, они были черепахами, которых поставили на одну линию с гепардом. Дин не ответил. Он стоял, вцепившись взглядом в газетную вырезку. Портрет молодого человека с пронзительным, слишком спокойным для его возраста взглядом. Этот пилот из младшей формулы не был проблемой, он и не мог ею стать, между ними лежала пропасть из опыта, команды, технологий. Дин был в этом уверен. Но что-то холодное и тяжёлое сжалось у него под рёбрами. Не страх, нет, что-то другое, инстинктивное, животное предчувствие конкуренции другого порядка. Не той, что измеряется в десятых секунды, а той, что способна перевернуть весь привычный мир. Мысль о том, что этот незнакомец когда-нибудь может оказаться его прямым соперником на трассе, вызвала внезапный, резкий спазм где-то глубоко внутри, короткую вспышку чистой, нерациональной неприязни. Он резко встряхнул головой, будто отгоняя наваждение. Глупости. У него нет на это времени. С силой смяв газету в кулаке, он швырнул её в угол, где она мягко ударилась о стену и упала на пол. — Оставь это и лучше собери вещи, — бросил он Бенни через плечо, уже направляясь к двери ванной. Его голос прозвучал жёстче, чем требовала ситуация. — Наш рейс ждать не будет. Дверь ванной захлопнулась с через чур резким и громким звуком. Дин остался наедине со струями почти обжигающе горячей воды, которые должны были смыть с него пыль, пот и это странное, навязчивое ощущение. Но холодный комок под ложечкой так и не рассосался.