Запретная терапия

Тишину её крошечной сеульской квартиры разорвал пронзительный, неумолимый звонок. Минджу вздрогнула, выронив книгу. Сердце, привыкшее за последние недели к тревожному, но ровному ритму тоски, вдруг забилось с бешеной силой. Она посмотрела на экран — частный номер. Больница. Её пальцы похолодели, когда она поднесла трубку к уху. «Алло?» Голос в трубке был сдавленным, официальным и полным неотложности. Дежурный администратор «Эврики». «Доктор Ким? С вами говорит администратор Кан. Вызываем всех сотрудников, связанных с блоком C. Произошло чрезвычайное происшествие. Пациент Чон Чонгук... совершил побег. Два часа назад. Вас просят сохранять бдительность и...» Он продолжал говорить что-то про протоколы, про полицию, про то, что ей не стоит подходить к больнице. Но звуки превратились в отдалённый гул, будто её голову погрузили под воду. В ушах зазвенело. Комната поплыла. Сбежал. Слово ударило её с физической силой. Паника схватила её за горло ледяной лапой. Воздух перестал поступать в лёгкие. Тело пронзила сухая, беззвучная дрожь. Он на свободе. Тот, кто убивал. Тот, чья ярость была холодна и расчётлива. Тот, кто обещал найти её, если что-то встанет между ними. А между ними встал целый месяц разлуки и её собственные робкие попытки мыслить о побеге. Трубка выскользнула из её ослабевших пальцев и упала на пол. Она не слышала больше ни слова. Слёзы хлынули сами собой, обильные, горячие, смешанные с приступом истерического ужаса. Она обхватила себя руками, пытаясь удержаться от падения, и сползла на пол рядом с диваном. Дори испуганно мяукнул и спрятался под кресло. «Нет, нет, нет... — шептала она, качая головой, как будто могла отменить реальность. — Это кошмар...» В голове проносились обрывки образов: его лицо в момент ярости перед её отъездом, холодная сталь наручников, тюремный двор, где он сидел на скамейке. Как? Как он смог? Его же охраняли как опаснейшего преступника! Мысли о насилии, которое он мог совершить при побеге, о людях, которые могли пострадать, о том, что теперь его ищет вся полиция, — всё это смешалось в один сплошной визгливый фон. Она была в ужасе. За себя. За него. За всех, кто мог оказаться на его пути. Этот страх был всепоглощающим, парализующим. Она рыдала, уткнувшись лицом в колени, чувствуя, как её мир, и так расколовшийся на «до» и «после» него, теперь рушится окончательно, увлекая её в хаос. Но затем, сквозь шторм слёз и паники, пробился тонкий, ядовитый луч. Надежда. Чудовищная, нелепая, предательская надежда. А вдруг... он придёт сюда? Ко мне? Мысль была такой же внезапной, как и удар. Она заставила её замереть, всхлипывания застряли в горле. Да, он сбежал. Он опасен. Его ищут. Но... он же говорил. Он сказал, что найдёт её. Он дал месяц. Месяц истекал как раз на днях. Что, если его побег... не просто бегство? Что, если это целенаправленное движение? К ней? Сердце, только что сжатое ледяным ужасом, сделало странный, болезненный толчок. В груди вспыхнуло противоречивое, запретное тепло. Он может быть уже в пути. Он может постучаться в её дверь. Не как пациент в наручниках, а как... мужчина. Как хозяин, пришедший за своей собственностью. Эта надежда была безумием. Она это знала. Это было равносильно желанию, чтобы в дом вломился тигр. Но её психология была уже изломана, перепахана им. Год назад мысль о таком «визите» привела бы её в неописуемый ужас. Сейчас же, сквозь ужас, пробивалось что-то иное. Ожидание. Липкое, стыдное, волнующее ожидание. Она представила его на пороге. Высокого, мускулистого, возможно, в поношенной одежде, пахнущего не больницей, а улицей, холодом и опасностью. Его глаза, которые будут смотреть на неё не через стол, а прямо, без барьеров. Что он скажет? «Я предупреждал»? «Ты моя»? Она вскочила на ноги, потерла ладонями заплаканное лицо. Паника не ушла, она сосуществовала с этой новой, адреналиновой надеждой, создавая невыносимую, тошнотворную смесь. Она подбежала к окну, отдернула занавеску, вглядываясь в ночную улицу, в тени под фонарями. Каждая одинокая фигура вдали заставляла её сердце замирать. Она металась по квартире. Одна часть её кричала, что нужно звонить в полицию, сообщать, что он может быть здесь, что она в опасности. Но другая часть, более сильная, более испорченная, парализовала её руку, тянувшуюся к телефону. Если она сообщит, его поймают. Увезут. Запрут в ещё более строгую тюрьму. И она снова станет никем. Доктором Ким, которую отстранили и которая боится теней. Нет. Она не могла. Она вернулась в центр комнаты, дрожа как осиновый лист. Слёзы высохли, оставив после себя лихорадочный блеск в глазах. Ужас и надежда вели в ней войну, и исход её был неизвестен. Она была заложницей собственных искажённых чувств. Он сбежал. Мир стал опасным. Но в этом опасном мире существовала единственная пугающая, но ясная перспектива — его возвращение. И эта перспектива, как черная дыра, притягивала её, обещая и погибель, и странное, извращенное воссоединение. Она не знала, чего ждать. Но она знала, что теперь будет ждать у окна. Прислушиваться к каждому шагу на лестнице. И её душа разрывалась между молитвой о том, чтобы его нашли далеко отсюда, и тихим, постыдным шепотом надежды, что следующей ночью она услышит его стук в свою дверь.