Запретная терапия

Три месяца. Девяносто два дня. Бесконечная череда утра, дней и ночей, слившихся в одно сплошное, серое полотно. Минджу вернулась в «Эврику» после отстранения. Но не в категорию C. Доктор Пак, наблюдая за её осунувшимся лицом и тенью в глазах, принял единственно верное, с его точки зрения, решение: перевод в категорию B. «К менее сложным пациентам, доктор Ким. Чтобы восстановиться. Чтобы снова почувствовать почву под ногами». Почвы под ногами не было. Была пустота. Бездонная, зияющая, как провал в месте, где раньше билось сердце её вселенной, пусть и чёрное, пусть и ядовитое. Категория B была другой планетой. Здесь пациенты страдали, плакали, кричали, шли на контакт, не хотели идти на контакт. Здесь была человеческая, понятная боль: депрессии, тревожные расстройства, посттравматический синдром. Она работала. Делала заметки. Назначала терапию. Утешала. Была образцом профессионализма — тихой, компетентной, отстранённой. Её хвалили за возвращение к форме. Но внутри она была автоматом. Её мысли, её чувства, её подлинные реакции остались там, в той комнате с решёткой на окне, где пахло не антисептиком, а его кожей, табаком и опасностью. Здесь всё было слишком… безопасно. Слишком предсказуемо. Слишком нормально. А её нормальное — это он. Его холодный взгляд, звяканье наручников, его губы, выжимающие из неё и боль, и стыд, и те самые острые, запретные всплески жизни. Она скучала. Не по здоровым отношениям, не по любви. Она скучала по своему личному аду. По тому, как её ломали и собирали заново по его усмотрению. По тому, как каждый её нерв был натянут как струна в его присутствии. Сейчас её нервы были обвисшими, бесполезными проводами. Ей было грустно постоянно, фоново, как тихая, неизлечимая болезнь. Этот мир без него был выцветшим, плоским, лишённым объёма и вкуса. Дни проходили механически. Ночью же, в тишине её квартиры, когда Дори спал, уютно свернувшись у её ног, приходило осознание. Оно накрывало с головой, тяжелое, как свинцовое одеяло. Его нет. Его могли убить при задержании. Его могли поймать и отправить в настоящую тюрьму, куда ей уже никогда не будет доступа. Или он просто… исчез. Слился с тьмой, из которой пришёл, забыв о своем «котёнке». И тогда начинались слёзы. Не истеричные, как в ночь известия о побеге. Тихие, бесконечные, вытекающие из какой-то неиссякаемой внутренней раны. Она плакала, лёжа в постели и глядя в потолок. Она плакала в душе, чтобы звук воды заглушал её всхлипы. Она плакала, готовя ужин, и солёные капли падали в суп. Она плакала без звука, просто потому, что её тело больше не знало, как ещё выразить эту хроническую, ноющую боль утраты. Она потеряла не человека. Она потеряла свою тюремщицу, своего бога, свою болезнь. И без этой болезни её существование потеряло всякий смысл. Кем она была? Просто доктором Ким. Хрупкой, удобной, послушной девочкой с большой грустью в глазах. Тусклой тенью той женщины, что на мгновения оживала под его властью — униженной, развращённой, но ощущающей себя до дрожи. Она перестала бояться, что он придёт. Теперь она боялась, что он не придёт никогда. Эта надежда, когда-то вспыхнувшая адреналиновым огнём, теперь тлела где-то глубоко, болезненным угольком, обжигающим изнутри. Она проверяла новости, замирая при упоминаниях о розыске опасных преступников. Ничего. Он растворился. Однажды, на сеансе с молодым пациентом с тяжёлой депрессией, тот сказал, глядя в окно: «Знаете, доктор, самое страшное — это когда ты понимаешь, что даже ад был хоть каким-то местом. А сейчас просто… пустота». Минджу едва не сломала карандаш в руке. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как слёзы снова предательски подступают к горлу. Он понял. Её пациент понял. Она жила в этой пустоте. По ночам ей иногда снились сны. Не кошмары. В них он просто был рядом. Сидел в её комнате, курил, смотрел на неё. Или целовал её шею, и во сне это не было больно или стыдно, а было… спокойно. Как будто так и должно быть. Она просыпалась от этих снов с влажными щеками и сокрушительным чувством потери, ещё более острым, чем днём. Три месяца. Категория B. Спокойная жизнь. Восстановление. Всё, чего, казалось бы, она должна была хотеть. Но она была призраком, бродящим по коридорам «Эврики» и по своей квартире, вечно ищущим другого призрака — того, который унёс с собой не её невинность, а её единственное, пусть и извращённое, чувство реальности. И пока она не находила его, она продолжала плакать. Потому что в этом холодном, безопасном, правильном мире скучать по своему демону было единственным, что оставалось по-настоящему принадлежащим ей.