Запретная терапия

И когда он опустился к ней, заслонив свет лампы, Минджу закрыла глаза. Не от страха. А чтобы полностью погрузиться в эту новую, страшную и долгожданную реальность. Возвращение состоялось. И обратного пути не было. Воздух в её маленькой спальне, ещё пахнущий её одиночеством – пылью на книгах, запахом простого мыла и тишиной, – был теперь разрезан пополам его присутствием. Тишина не была мирной. Она вибрировала. Как натянутая струна, готовая лопнуть от первого неверного движения. Он смотрел на неё. Не как мужчина на женщину, а как хищник на добычу, которую только что загнал в угол своего логова. Его глаза, всегда тёмные и интенсивные, сейчас имели стеклянный, нездоровый блеск. Минджу видела это – мелкую дрожь в кончиках пальцев, лежащих на его коленях, слишком быструю игру света в зрачках, будто мысли за ними скачут с невыносимой скоростью. Её разум, тот самый, что когда-то анализировал диагнозы, холодно констатировал: аффективная нестабильность, вероятно, смешанный эпизод. Повышенная возбудимость, подозрительность, импульсивность. Но разум был теперь слабым голосом где-то далеко, под грохочущим водопадом того, что она чувствовала. А чувствовала она только одно: невыносимое, мучительное облегчение от того, что он здесь. Что он снова её, даже если «её» означало быть разорванной в клочья. Он наклонился. Медленно, как бы нехотя. Его пальцы коснулись ворота её простой хлопковой рубашки – последнего барьера, последней тряпки её прежней, никчёмной жизни. — Ненавижу эту ткань, — прошептал он, и его голос звучал странно отстранённо, будто он комментировал погоду. — Она скрывает то, что моё. Он не стал возиться с пуговицами. Он взялся обеими руками за воротник, по обе стороны от её шеи. Взгляд его был расфокусирован, устремлён куда-то в пространство за её головой. Затем, без предупреждения, с резким, сухим звуком рвущейся ткани, он рванул на себя. Р-р-раз! Звук был оглушительным в тишине. Пуговицы, отлетев, зазвенели, покатившись по полу. Хлопок заполнил комнату. Минджу ахнула, не столько от боли – ткань не задела кожу, – сколько от внезапности, от абсолютной, немотивированной разрушительности жеста. Импульсивное агрессивное действие. Неспособность отложить удовлетворение. Разум ставил галочки в невидимом чек-листе. Её тело же просто обнажилось под его взглядом, и по коже побежали мурашки – не от страха, а от ожидания. Его взгляд, блуждающий и беспокойный, упал на её обнажённую грудь. И замер. Он склонился ниже, его дыхание стало прерывистым, любопытным. Он не видел её целиком. Его внимание, с болезненной интенсивностью параноика, приковала крошечная деталь. — О, — произнёс он с лёгким, неестественным смешком. В нём не было веселья. Было клиническое, почти восхищённое любопытство. — Что это тут такое у нас? Его палец, холодный, прикоснулся к маленькой, почти идеально круглой родинке на нежной коже груди. Он надавил, будто проверяя, не краска ли это, не съёмная ли отметина. — Метка? — пробормотал он уже сам себе, и его глаза сузились. Голос стал тише, опаснее. — От рождения? Или… — он замолчал, и напряжение в комнате возросло вдесятеро. Она видела, как работает его нездоровый ум. Внезапно его голова резко поднялась. Взгляд, теперь сфокусированный и полный уже не любопытства, а тёмного, кипящего подозрения, впился в неё. — Кто-то ещё видел это? — спросил он. Голос был низким, ровным, но в нём дрожала готовая взорваться ярость. — Отвечай. Быстро. Он не ждал. Её полуоткрытый рот, готовый что-то сказать, он счёл за промедление. Его рука взметнулась и вцепилась в её волосы у виска, не чтобы причинить невыносимую боль, а чтобы жёстко зафиксировать, пригвоздить к месту, заставить смотреть на него. — Я сказал, отвечай! — его голос сорвался на хриплый рык. Дыхание стало частым, ноздри расширились. Никаких галлюцинаций. Только он, она и его разъедающая, больная ревность, сфокусированная на точке размером с бусинку. — Кто? Кто мог это видеть? Тот уёбищный врач в «Эврике»? Или, может, тот парень, за которым ты тупила, пока ждала меня? Он видел мою отметину?! Бредовая ревность. Патологическая фиксация. Мысли проносились в голове Минджу молниеносно. Страх сковал горло. Но не страх перед ним. Страх потерять его в этом приступе ярости, позволить ему ускользнуть в ту бездну, откуда она, может быть, уже не сможет его вытащить. И этот страх оказался сильнее. Она не стала вырываться. Не стала умолять. Она сделала то, чего от неё никак не мог ожидать его воспалённый мозг. Её рука, дрожащая, поднялась и легла поверх его руки, сжимавшей её волосы. Не чтобы отодвинуть. Чтобы прикрыть. Погладить его костяшки. Одновременно она приподнялась на локте, превозмогая боль от хватки, и её губы прикоснулись к его плечу, к выпуклости дельтовидной мышцы под тонкой тканью футболки. Поцелуй был едва ощутимым, тёплым выдохом на кожу. — Никто, — прошептала она прямо ему в ухо, голос хриплый, но твёрдый. — Никто, кроме тебя. Моя кожа помнит только твои глаза. Только твои пальцы. Эта родинка ждала тебя, чтобы ты её нашёл. Она всегда была твоей. Только твоей. Он замер. Его хватка в её волосах не ослабла, но дрожь в его руке передалась и ей. Он тяжело дышал, вглядываясь в её лицо, ища ложь, насмешку, страх. Он видел только огромные, серьёзные глаза, полные той странной, безоговорочной правды, которую она только что произнесла. Что-то дрогнуло в его лице. Маска ярости дала трещину. Внезапно он издал звук, похожий на сдавленный стон, и его губы грубо прижались к тому месту на её груди, где была родинка. Это был не поцелуй. Это было стирание. Присвоение. Он водил губами по пятнышку, потом взял в рот сосок вместе с ним, жадно, шумно, как будто пытаясь поглотить и то, и другое, сделать частью себя. — Моя, — бормотал он против её кожи, и его голос уже не рычал, а срывался на хриплый, неуверенный шёпот. — Моя отметина.  Он отпустил её волосы. Его рука скользнула вниз, сгребая с неё остатки порванной рубашки, стаскивая брюки. Его движения всё ещё были резкими, угловатыми, лишёнными всякой грации, но в них уже не было слепой разрухи. Теперь была целенаправленная, грубая необходимость. Когда он вошёл в неё, это было не вторжение, а утверждение. Грубое, безжалостное, глубокое. Боль, острая и разрывающая, пронзила её, вырвав короткий, оборванный крик. Слёзы брызнули из глаз. Он не остановился, не стал ждать. Он начал двигаться сразу — неритмичными, сильными толчками, каждый из которых заставлял её тело вздрагивать, а сознание плыть. Он смотрел на её искажённое лицо, на слёзы, и его глаза горели странной смесью триумфа и чего-то, похожего на боль. — Больно? — прохрипел он, вгоняя в неё себя ещё глубже. — Хорошо. Пусть болит. Пусть запомнит. Каждый сантиметр. Каждую клетку. Это я. Только я. Никто другой никогда. — Да… — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, и это не было ложью. Это было принятием. — Только ты… Чонгук… Её ответ, её произнесение его имени, казалось, подожгло его изнутри. Его движения стали ещё более неистовыми, почти яростными. Он прижимал её к матрасу, его руки держали её бёдра в такой сильной хватке, что завтра там останутся синяки. Он говорил, и поток слов был смесью грубости и той извращённой нежности, на которую только он был способен. — Моя… моя тугая, глупая девочка… — он рычал, его дыхание обжигало её шею. — Принимаешь… так хорошо принимаешь… всё, что я даю… всю боль… всю мою дрянь… Она не могла говорить. Она могла только чувствовать. Боль пульсировала в такт его дикому ритму, но где-то под ней, в самых глубинах, начинало тлеть что-то иное. Что-то тёмное, грешное, отзывающееся на каждое его движение, на каждое хриплое слово. Её руки, которые сначала бессильно лежали по сторонам, поднялись и обвили его шею, её пальцы впились в его коротко стриженные волосы на затылке. Он почувствовал это. Его движение на миг замерло. Он поднял голову, чтобы увидеть её лицо. Увидел слёзы, увидел боль, но также увидел и то, как она смотрит на него. Не с мольбой о пощаде. А с тем же одержимым принятием. — Котёнок… — сорвалось с его губ, и это слово прозвучало почти как мольба, как признание в слабости. И она, превозмогая всё, приподняла голову и снова прикоснулась губами к его плечу. К тому же месту. Это был уже не просто поцелуй. Это был знак. Якорь. Это стало последней каплей. Контроль, который он с таким трудом удерживал, рухнул. Он зарычал, глубоко и животно, и его движения потеряли последние остатки ритма, превратившись в сплошное, всепоглощающее извержение. Он входил в неё с такой силой, что она кричала, но теперь в её крике не было только боли — был вызов, было падение вместе с ним. Когда он кончил, это было похоже на обвал. Глухой, сдавленный стон, мощная судорога, пронзившая всё его тело, и затем полное, тяжёлое обрушение на неё. Он был мокрый от пота, дрожащий, его сердце колотилось так, как будто хотело вырваться из груди. Он лежал, не двигаясь, придавив её к матрасу, его лицо было уткнуто в изгиб её шеи. Тишина. Нарушаемая только их прерывистым, тяжёлым дыханием. Потом его рука, сначала неуверенно, пошевелилась. Большая, грубая ладонь легла на её бок, на рёбра, и начала медленно, неумело гладить. Движение было неловким, но бесконечно осторожным. — Котёнок… — прошептал он, и его голос был хриплым, разбитым. — Моя хорошая… Я… я сделал тебе больно. Он говорил это не с раскаянием, а с констатацией факта, смешанной с каким-то тёмным удивлением перед собственной природой. — Всё хорошо, — выдохнула она, её губы коснулись его мокрых волос. Она гладила его по спине, чувствуя под ладонью напряжённые мышцы, шрамы, пульсацию. Он издал странный, сдавленный звук и прижал её к себе ещё сильнее, будто пытаясь вдавить в себя, спрятать от всего мира, а заодно и от собственных демонов. Она закрыла глаза. Разум, тот самый, что ставил психиатрические диагнозы, окончательно умолк. Он был прав. Она выбрала это. Выбрала его, со всей его неуравновешенностью, с его больной ревностью, с его грубой, разрушительной страстью. Потому что в этом хаосе была единственная известная ей правда. И когда он, уже почти во сне, прошептал ей «не уходи… никогда…», она знала, что не уйдёт. Она стала его отметиной так же, как и он – её. И это клеймо, выжженное болью и этой уродливой, всепоглощающей потребностью, было сильнее любого здравого смысла. Возвращение состоялось. Обратного пути не было. Была только эта ночь, его вес на ней, его неумелые поглаживания и тихие слова «котёнок», звучащие как заклинание и как приговор. И её тихое «я здесь» в ответ. Всегда.