Запретная терапия

Свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, разрезал полумрак комнаты на пыльные, золотистые полосы. Минджу проснулась от того, что свет бьет прямо в глаза. И от тяжести. Он лежал на ней, как и заснул – всей своей массой, одной рукой грубо обвив ее талию, лицом в ее волосах. Его дыхание было ровным, глубоким. Мирный, почти невинный звук, такой контрастный тому, что происходило несколько часов назад. Она не шевелилась, боясь разбудить. Боясь разрушить это хрупкое, обманчивое спокойствие. Но он проснулся сам. Резко, как всегда – не было промежуточного состояния между сном и бодрствованием. Его тело напряглось, рука на ее талии сжалась. Он приподнял голову, и его темные глаза, еще мутные ото сна, встретились с ее взглядом. Никакой нежности, никакого утреннего замешательства. Только привычная, всепоглощающая интенсивность. — Вставай, — сказал он хриплым от сна голосом. — Собирайся. Она проморгалась, пытаясь осознать. — Собирайся? Куда? — Отсюда. Надолго. — Он откатился от нее, сел на край кровати, спиной к ней, потягиваясь. Мускулы его спины играли под кожей, испещренной татуировками. — Тут все кончено. Она медленно села, прикрывая разорванную рубашку, которая теперь была всего лишь тряпкой. В груди что-то болезненно сжалось. Эта квартира, ее последнее прибежище, ее крошечный, хрупкий мирок… Он пришел и за одну ночь объявил его «конченым». — Куда мы поедем? — спросила она тихо. Он обернулся, и в его глазах мелькнул тот самый нездоровый, возбужденный блеск, который она начала узнавать. — Подальше. В Италию. У меня там дела. И люди. Нам будет удобно. Италия. В ее сознании всплыли картинки из журналов: яркое солнце, синее море, терракотовые черепицы, аромат оливкового масла и вяленых томатов. Абсурдный, нереальный контраст с тем, что было здесь, в этой комнате, с запахом их секса, пота и его угроз. — Надолго? — переспросила она, и голос прозвучал слишком хрупко. — Настолько, насколько потребуется. Возможно, навсегда. — Он встал, его высокая фигура заслонила окно. — Перестань задавать вопросы, которых я не люблю. Вставай. Душ. Ты воняешь мной. И это хорошо, но нужно быть чистыми для дороги. Он протянул ей руку, не как помощь, а как приказ. Она взяла ее, позволила ему поднять себя на ноги. Тело ныло, каждый мускул, каждая кость напоминали о вчерашнем. Он не выпустил ее руку, повел за собой в ванную – крошечную, облезлую, с ржавыми подтеками на кафеле и запотевшим зеркалом. Он включил воду, сильную, горячую. Пар быстро начал заполнять маленькое пространство. Не говоря ни слова, он снял с себя боксеры – единственную вещь, что оставалась на нем. Потом повернулся к ней и начал стаскивать с нее лохмотья пижамы. Его движения были не грубыми, но бесцеремонными, практичными, как будто он раздевал куклу. Ткань, прилипшая к засохшим пятнам на ее коже, оторвалась с неприятным звуком. Он откинул занавеску для душа и втолкнул ее под струи. Горячая вода обожгла кожу, заставила вздрогнуть. Он шагнул следом, и пространство стало таким тесным, что они касались друг друга всем – грудью, бедрами, коленями. — Повернись, — скомандовал он, и она послушно повернулась к нему спиной. Его руки налили в ладонь ее дешевый гель для душа с запахом ромашки – насмешливый контраст. Он начал намыливать ей спину. Но это было не мытье. Это было снова заявление права. Его большие, шершавые ладони скользили по ее позвоночнику, лопаткам, пояснице с такой силой, что она покачнулась и уперлась ладонями в холодную кафельную стену. — Расслабься, — пробормотал он ей в ухо поверх шума воды, его губы коснулись мочки. — Я просто смываю с тебя вчерашний день. Всю эту пыль и одиночество. Смываю дочиста. Чтобы остался только мой запах. Тот, что внутри. Его руки спустились ниже, к ягодицам. Он намылил их, сжимая мягкую плоть в пальцах, не как любовник, а как хозяин, проверяющий качество товара. — Такая мягкая… моя… — его голос стал низким, хриплым. Одна рука продолжала мыть, а другая скользнула между ее ног спереди. — А здесь… здесь все еще распахнуто для меня. Болит? Он провел пальцем по воспаленным, чувствительным тканям, и она вскрикнула, больше от неожиданности, чем от боли. Но боль была – глухая, ноющая. — Болит, — честно выдохнула она, лбом прижавшись к прохладной плитке. — Хорошо, — его палец не убирался, он медленно, почти задумчиво водил им, причиняя смесь боли и невыносимого, постыдного возбуждения. — Пусть помнит. Теперь мой вход всегда будет для тебя вот таким. Открытым. Готовым. Он внезапно убрал руку, развернул ее к себе лицом. Вода лилась на них обоих, стекая по его мощному торсу, по ее хрупким плечам. Он взял ее лицо в руки, заставил посмотреть на себя. Его глаза были темными, непроницаемыми. — Промой меня, котенок, — приказал он, и в его тоне была странная, почти игровая жестокость. Она замерла, не понимая. Он усмехнулся, коротко и беззвучно, и направил струю воды на свою грудь, на живот, ниже… — Ты же хочешь быть чистой? Так очисти и своего хозяина. Всю грязь, что на нем. Вся она – твоя. Она поняла. И, к своему ужасу, не ощутила отвращения. Только покорную, леденящую пустоту. Она опустилась перед ним на колени на скользком пластиковом поддоне. Вода била ей в затылок, заливала глаза. Она сделала, что он велел. Он положил руки ей на голову, не направляя, просто владея, и наблюдал, как она, с закрытыми глазами, пытается исполнить его приказ. Его низкое рычание, когда он закончил у нее во рту, было звуком глубочайшего удовлетворения. Он потянул ее вверх, за волосы, и слизнул с ее подбородка капли смешанной жидкости и воды. — Хорошая девочка, — прошептал он, целуя ее в губы, соленые и странные на вкус. — Моя послушная, грязная девочка. Теперь мы чистые. Для нового начала. Он выключил воду. Вытер ее грубым, не мягким полотенцем так, будто стирал пыль с мебели. Вытер себя. Вышел из ванной, оставив ее стоять мокрой и дрожащей. Через минуту он вернулся, кинул ей на кровать новую, простую, но дорогую на вид одежду – черные легинсы, серый свитер, белье. — Одевайся. Бери только документы. Все остальное купим на месте. Она машинально надела все это. Одежда пахла чужим, дорогим кондиционером. Сидела безупречно. Он уже был одет в простые черные джинсы и темно-синий свитер, который делал его глаза еще более пронзительными. Он выглядел как любой богатый, уверенный в себе мужчина. Только те, кто знал, могли увидеть ту напряженную энергию, что исходила от него, как излучение, и безумие, прячущееся в глубине взгляда. Он проверял телефон, что-то печатая быстрыми, резкими движениями большого пальца. Италия. «У меня там дела. И люди». Ее мозг, уже привыкший к его миру, начал дорисовывать картину. Не солнечная Тоскана. Скорее, промышленные окраины Милана или Неаполя, портовые ангары, где тихо разгружают контейнеры с сомнительным грузом. Люди – не улыбчивые итальянцы с бокалами кьянти. А такие же, как он, или как те безликие охранники, что иногда возникали и исчезали. Люди, решающие вопросы. «Кровавые дела». Контроль над маршрутами контрабанды? Отмывание денег через винодельни или отели? Переговоры или устранение конкурентов под шумок карнавала в Венеции? Он был глобальным хищником. И Италия была просто еще одной клеткой на его шахматной доске. — Готово? — спросил он, не глядя на нее. — Почти, — она оглянулась по привычке. Комната… ее комната. И тут память нанесла удар, острый и леденящий. — Дори, — вырвалось у нее. Она замерла посреди комнаты. — Чонгук… где Дори? Я… я не видела его с прошлой ночи. Она начала оглядываться, заглянула под кровать, где обычно спал кот, за диван. Никого. Тишина. Холодный ужас начал подниматься по позвоночнику. Она помнила его слова тогда, в пентхаусе: «Я убил Дори. Он раздражал меня». Он закончил с телефоном и поднял на нее глаза. Его лицо было абсолютно спокойным. — Не ищи. — Но где он? — голос ее дрогнул. — Может, он испугался и спрятался? Нужно проверить шкаф, или… — Я сказал, не ищи. — Его голос не повысился, но в нем зазвенела сталь. — Его здесь нет. — Что… что ты с ним сделал? — Она не могла не спросить. Сердце колотилось где-то в горле. Он медленно подошел к ней, взял ее за подбородок. — Я позаботился о том, чтобы он не стал проблемой. Чтобы ничто из твоего старого мира не тянуло тебя назад. Ни кошки, ни хлама, ни запахов. Чистый лист, котенок. — Его глаза были холодны и пусты. — Ты плачешь из-за животного? После всего, что между нами? Она не плакала. Слез не было. Был только глубокий, всепоглощающий холод. Он убил его. Он просто… устранил. Без эмоций. Как удаляют помеху. Это было, возможно, даже страшнее. — Он… он ничего плохого не сделал, — прошептала она, и это звучало невероятно глупо в их контексте. — Его существование было плохим. Оно напоминало тебе о времени без меня. А такие воспоминания должны стираться. — Он отпустил ее, взял со стола ее паспорт, который сам же нашел ранее. — Забудь. Или я найду способ заставить тебя забыть. Нам пора. Он повернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь, уверенный, что она последует. Она стояла еще мгновение, глядя на пустой угол, где обычно лежала плетеная корзинка-лежанка. Ничего. Только пыль. Она взяла свою маленькую сумочку, куда уже положила паспорт. Больше брать было нечего. Последний взгляд на стены, на книжную полку, на окно. Ее прошлое, ее независимость, ее невинная привязанность к беззащитному существу – все это было теперь мертво. Устранено. Или должно быть забыто. Она глубоко вдохнула и вышла в коридор. Он ждал у входной двери, держа ключи от чужой, мощной машины. — Все? — спросил он. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — Тогда поехали. Наш самолет ждет. Он открыл дверь. За ней был не свет, а другая тьма. Дорога в неизвестность. В Италию, к его «делам» и «людям». В мир, где не было места хрупким вещам. Где выживала только его воля. И ее покорность. Она переступила порог, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тихим щелчком, окончательно запечатав одну жизнь и открыв другую. Без кошек. Без жалости. Только он, его планы и его ненасытная, всепоглощающая потребность обладать ею – душой, телом и даже памятью. И она пошла за ним. Потому что другого выхода, как он и говорил, не было. Ее путь теперь был его путем. Вместе с болью, с грязной «чистотой» их утра, с холодом от потери, которую она даже не могла оплакать. Она была его вещью. И вещи не плачут. Они просто… едут в Италию.