Запретная терапия

Утро разлилось по номеру золотистым светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Минджу лежала в постели, чувствуя на своей талии тяжёлую руку Чонгука, который всё ещё спал — редкость для него, обычно просыпающегося от малейшего шороха. Она смотрела на его лицо, расслабленное во сне, и в груди разливалось тепло. После вчерашнего разговора, после его признания, после ночи, полной нежности и страсти, она чувствовала себя почти счастливой. Почти. Потому что где-то на задворках сознания всё ещё сидела мысль, которая не давала покоя уже несколько недель: как долго это продлится? Эта жизнь в отеле, с охраной за дверью, с его ночными визитами и долгими днями ожидания. Она не жаловалась — она боялась спугнуть то, что у них было. Но молчать больше не могла. Он пошевелился, приоткрыл глаза и, увидев её взгляд, улыбнулся той ленивой, утренней улыбкой, которая делала его почти обычным человеком. — Долго ты на меня смотришь? — спросил он хрипло. — Достаточно, чтобы успеть соскучиться, — ответила она, и это было правдой. Он притянул её к себе, поцеловал в макушку. — Врёшь. Я же рядом. — Ты рядом по ночам, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала та нотка, которую он уже научился распознавать. — А днём я одна. В этом номере. С охраной за дверью. Я... я не жалуюсь, правда. Но сколько это будет продолжаться? Он замер на мгновение, потом отстранился, чтобы видеть её лицо. В его глазах не было раздражения, только спокойное внимание. — Ты хочешь уехать? — Нет! — ответила она слишком быстро, слишком горячо. — Нет, я не хочу уезжать от тебя. Я просто... я хочу знать. Есть ли у нас будущее? Или мы так и будем жить: ты в своём мире, я в этом отеле, как в клетке? Он молчал несколько секунд, и эти секунды растянулись в вечность. Потом он сел, опершись спиной о спинку кровати, и потянул её за собой, усаживая рядом. — Я собирался сказать тебе сегодня, — начал он, и в его голосе звучала та редкая, почти неуверенная нота, которая появлялась у него только в самые важные моменты. — Мы скоро возвращаемся в Корею. Она замерла, боясь поверить. — Что? — Я уладил всё с «Эврикой», — продолжил он, глядя куда-то в сторону, на игру света на стене. — Точнее, с теми, кто за ней стоит. Документы, записи, свидетельства — всё, что могло связать меня с тем, что там произошло, уничтожено. Люди, которые могли быть проблемой, — он сделал паузу, — больше не проблема. Она не стала спрашивать, что значит «больше не проблема». Она знала достаточно, чтобы не задавать таких вопросов. — И мы вернёмся? — переспросила она, всё ещё не веря. — Вместе? — Вместе, — подтвердил он и, наконец, посмотрел на неё. — Хватит с тебя этой клетки. Ты заслуживаешь большего, чем сидеть в отеле и ждать, пока я закончу свои дела. Мы вернёмся в Сеул. У меня там дом. Настоящий. Там ты сможешь жить нормально. — Нормально? — она почти рассмеялась, но в смехе не было веселья. — Чонгук, с тобой не бывает нормально. — Знаю, — он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Но я постараюсь, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты не боялась. Чтобы у тебя было всё, что ты захочешь. Она смотрела на него, и в груди разливалось тепло, смешанное со страхом. Страхом перед будущим, перед тем, что ждёт их в Корее. Но рядом с этим страхом жила надежда. Надежда на то, что, возможно, у них действительно есть шанс. — А «Эврика»? — спросила она. — Что с ней будет? — Закроется, — ответил он просто. — Реорганизуется во что-то другое. Главное, что никто никогда не узнает, что там происходило на самом деле. И никто не придёт за тобой, чтобы задавать вопросы. Она кивнула, переваривая информацию. Потом придвинулась к нему, положила голову ему на плечо. — Я боюсь, — призналась она тихо. — Чего? — Всего. Что в Корее всё будет по-другому. Что ты... что ты изменишься. Что я снова останусь одна. Он обнял её, прижал к себе крепче. — Глупая, — прошептал он ей в волосы. — Ты никогда не останешься одна. Даже если захочешь. Я не отпущу тебя. Никогда. Они сидели так долго, слушая дыхание друг друга, пока солнечный свет медленно полз по стене. А потом он вдруг сказал: — В Корее ты сможешь увидеть маму. Она вздрогнула, подняла голову, посмотрела на него с удивлением и надеждой. — Правда? — Правда, — кивнул он. — Я знаю, ты скучаешь. Я не буду держать тебя взаперти. Ты сможешь с ней видеться. При условии, — добавил он, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки, — что ты будешь осторожна. Что не расскажешь ничего лишнего. Что будешь слушаться охрану. — Буду, — выдохнула она, и на глазах выступили слёзы. — Всё буду. Спасибо. Он нахмурился, не привыкший к благодарности. — Не за что. Ты моя. А моё должно быть счастливо. Хотя бы иногда. Она рассмеялась сквозь слёзы и поцеловала его — долго, благодарно, нежно. Он отвечал, и в этом поцелуе было обещание. Обещание будущего, пусть страшного, пусть опасного, но общего. — Когда мы едем? — спросила она, оторвавшись. — Через пару дней. Нужно закончить кое-какие дела здесь. — Он провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу. — А пока... пока у нас есть два дня. Только ты и я. Без охраны за дверью, без встреч, без дел. Она улыбнулась, впервые за долгое время — искренне, светло. — Два дня. Звучит как рай. — Рай, — повторил он задумчиво. — Не знаю, что это такое. Но с тобой... возможно. И в этом «возможно» было больше, чем в любых обещаниях. Остаток дня они провели вдвоём. Гуляли по городу, ели мороженое, заходили в маленькие улочки, где пахло свежим хлебом и кофе. Он держал её за руку, и прохожие оборачивались им вслед — такая странная, красивая пара. А вечером, вернувшись в отель, он снова взял её — медленно, глубоко, глядя в глаза, шепча слова, от которых у неё подгибались колени. И засыпая в его объятиях, она знала: всё будет хорошо. Потому что они есть друг у друга. И это — главное.