Запретная терапия

Она почувствовала это не сразу. Сначала ей казалось, что всё идёт как обычно. Он приходил по ночам, брал её с той же жадной страстью, шептал те же грязные, ласковые слова, называл котёнком. Но что-то изменилось. Неуловимо, как смена ветра перед бурей. Его взгляды стали короче, прикосновения — механичнее. Он смотрел сквозь неё, когда она говорила, и отвечал невпопад. В его глазах, когда он входил в неё, не было того безумного огня, который она так любила и боялась. Был только голод. Простой, физический, почти безразличный голод. Минджу начала замечать мелочи. Он перестал спрашивать, как прошёл её день. Перестал задерживать на ней взгляд, когда она одевалась. Однажды она поймала себя на том, что говорит что-то о книге, которую читала, а он просто кивнул, не слыша, уткнувшись в телефон. Раньше он мог рассердиться, если она отвлекала его от дел. Но это равнодушие было хуже. Гораздо хуже. Страх пришёл не сразу. Сначала было недоумение, потом обида, потом глухая, ноющая тоска. А потом — холодный, липкий ужас, который поселился где-то под ложечкой и не отпускал ни днём, ни ночью. Она видела, на что он способен. Видела его руки в крови, видела холодную ярость в его глазах. И теперь, когда его взгляд скользил по ней, как по предмету мебели, она думала: "Что будет, когда я перестану быть нужной? Когда найдётся новая игрушка, новая забава?" Мысль была невыносимой. Она попыталась отогнать её, заняться чем-то, читать, смотреть фильмы, но мысль возвращалась снова и снова, впивалась в мозг, как заноза. По ночам, когда он спал рядом, тяжело дыша, она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, слушая, как тикают часы, отсчитывая время до того момента, когда он проснётся и, возможно, посмотрит на неё с той пустотой, которая страшнее любой ненависти. Она начала жалеть. Жалеть, что поехала с ним. Жалеть, что поддалась этой безумной, всепоглощающей страсти. Жалеть, что позволила ему стереть себя, свою волю, свою жизнь. В Сеуле осталось хоть что-то — мама, работа, пусть нищая, но своя. А здесь... здесь была только позолоченная клетка и он, который, кажется, уже устал от неё. Сегодня он пришёл позже обычного. Она уже не ждала, сидела в кресле у окна, поджав ноги, и смотрела на огни города внизу. За её спиной щёлкнул замок, вошёл он. Она не обернулась. Не могла заставить себя. Боялась увидеть в его глазах подтверждение своим страхам. — Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос, констатация. — Не хотелось. Он подошёл ближе, встал за её спиной. Она чувствовала его присутствие, его запах — табак, виски, усталость. Сердце забилось быстрее, но не от желания — от страха. — Что с тобой? — спросил он. В его голосе не было обычной властности. Только усталое любопытство. — Ничего, — ответила она, глядя в окно. — Всё хорошо. Тишина. Длинная, тягучая. Потом его руки легли ей на плечи. Не ласково, а как-то... изучающе. — Повернись. Она медленно повернулась, подняла на него глаза. И замерла. Он смотрел на неё в упор, и в его взгляде было то, чего она боялась больше всего. Не гнев. Не похоть. А холодное, спокойное наблюдение. Как будто он видел её насквозь, читал все её мысли, все страхи. — Ты боишься, — сказал он. Утверждение, не вопрос. Она промолчала, но её дрожащие губы выдали её с головой. — Чего? — он наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на... удивление? — Меня? Она сглотнула. Горло пересохло. — Нет. — Лжёшь. — Он убрал руки с её плеч, отошёл к бару, налил себе виски. — Ты дрожишь. У тебя глаза как у затравленного зверька. Я видел такой взгляд много раз. Обычно перед тем, как... Он не договорил, но она поняла. Перед тем, как жертва понимает, что конец близко. Холод пробежал по спине, сковал движения, мысли. — Чонгук... — голос сорвался на хриплый шёпот. — Что? — он повернулся к ней, прислонившись к бару, и сделал глоток. — Ты хочешь что-то сказать? Скажи. Она смотрела на него, и внутри всё сжималось от ужаса. Но где-то в глубине, под слоем страха, закипала отчаянная, безнадёжная злость. На себя, на него, на эту жизнь, которая превратилась в бесконечное ожидание приговора. — Ты меня больше не хочешь, — выпалила она, и слова прозвучали как обвинение. — Я тебе наскучила. Я это чувствую. Ты смотришь сквозь меня, ты... ты уже ищешь новую игрушку. А когда найдёшь — избавишься от меня. Я слишком много знаю. Я видела слишком много. Она замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла звенящая тишина. Он замер с бокалом в руке, глядя на неё так, как будто она ударила его. Потом медленно, очень медленно поставил бокал на стойку и шагнул к ней. — Ты правда так думаешь? — спросил он. Голос был тихим, почти ласковым. И от этой ласковости волосы на затылке встали дыбом. — Ты считаешь, что я способен убить тебя, потому что ты мне наскучила? Он подошёл вплотную, навис над ней, заставляя вжаться в спинку кресла. Его глаза — тёмные, глубокие, почти чёрные — впились в неё, и в них не было пустоты. Там бушевала буря. — Ты думаешь, я возил бы тебя с собой через полмира? Тратил бы силы на охрану, рисковал своей безопасностью, если бы ты была мне безразлична? Она не могла ответить. Слова застряли в горле. Она только смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он вдруг опустился перед ней на колени. Взял её лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Слушай меня внимательно, котёнок, — сказал он, и его голос был низким, вибрирующим. — Да, я устал. Да, у меня были тяжёлые недели. Встречи, разборки, люди, которых пришлось убрать. Я приходил к тебе вымотанный, опустошённый. И знаешь что? Ты была единственным, что держало меня в этом мире. Ты думаешь, я смотрел сквозь тебя? Я смотрел на тебя и видел свой дом. Своё убежище. Единственное место, где я могу быть собой. Он провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу, которую она даже не заметила. — Ты приняла меня. Ты не борешься. Ты просто... есть. Ты стала частью меня. Моей тишиной. Моим якорем. Если бы ты мне наскучила, я бы просто ушёл. Исчез. Оставил бы тебе денег и забыл. Но я здесь. Я возвращаюсь к тебе каждую ночь. Потому что без тебя я не могу дышать. Понимаешь? Она всхлипнула, не в силах сдержать слёзы. — Но ты... ты стал другим. Холодным. Ты не замечаешь меня... — Я не замечал, что ты чувствуешь, — перебил он. — Я привык, что ты всегда рядом, всегда ждёшь, всегда принимаешь. Я забыл, что ты живая. Что ты тоже можешь бояться. Прости. Он прижался лбом к её лбу. — Прости меня, котёнок, — прошептал он, и это слово, такое невозможное для него, прозвучало как чудо. — Я идиот. Я думал, что, если я рядом, этого достаточно. Я не понимал, что тебе нужно больше. Ты нужна мне. Не как игрушка. Как воздух. Она разрыдалась — громко, взахлёб, уткнувшись ему в плечо. Он обнял её, прижал к себе, гладил по спине, по волосам, шептал что-то бессвязное, успокаивающее. В его руках, на его груди, под звук его сердца её страх начал таять, уступая место чему-то другому. Чему-то тёплому, живому, настоящему. — Я не убью тебя, — сказал он тихо, но твёрдо. — Никогда. Ты — моя Минджу. Моя жизнь. Моё сердце. Если я когда-нибудь потеряю тебя — это будет конец. Для меня. Она подняла на него заплаканные глаза. — Обещаешь? — Обещаю. — Он поцеловал её мокрые от слёз губы. — А теперь иди сюда. Я покажу тебе, насколько ты мне не наскучила. Он поднял её на руки, отнёс в постель и всю ночь доказывал, что её страхи были напрасны. Он был нежен, как никогда, и одновременно жаден, словно хотел впитать каждую клеточку её тела, каждую эмоцию, каждый вздох. Его руки, его губы, его шёпот — всё говорило об одном: она нужна. Она важна. Она — его. А утром, когда она проснулась в его объятиях, он смотрел на неё с тем самым безумным огнём, по которому она так скучала. — Никогда больше не бойся меня, — сказал он, целуя её в висок. — Бойся за меня. Но не меня. Ты — единственное, что у меня есть. И я не позволю своим демонам забрать тебя. Она прижалась к нему, чувствуя, как спокойствие разливается по телу. Страх ушёл. Осталась только она. Он. И их общее, безумное, невозможное счастье быть вместе. — Я люблю тебя, — прошептала она, впервые за всё время. Он замер. Потом его руки сжали её крепче, и она услышала его голос, хриплый, сдавленный: — И я тебя, котёнок. И я тебя. И в этом признании, таком невозможном для него, было больше правды, чем во всех словах мира.