Запретная терапия

— Одевайся, — сказал он, входя в спальню, где она только успела переодеться после возвращения из особняка. Минджу обернулась, застигнутая врасплох. На ней был простой домашний свитер и джинсы, волосы ещё влажные после душа. Чонгук стоял в дверях, уже переодетый в строгий чёрный костюм, без галстука, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты. Его глаза блестели тем особенным, опасным блеском, который она научилась распознавать. — Куда? — спросила она, хотя ответ был почти очевиден. — В казино. Есть встреча. Ты едешь со мной. Она не стала спорить. За последние месяцы она усвоила: когда он говорит «ты едешь», это не обсуждается. Она выбрала платье из тех, что он купил ей в Италии — чёрное, короткое, с глубоким вырезом на спине и тонкими бретелями. Туфли на высоченных каблуках, волосы распущены, губы — ярко-алые. В зеркале на неё смотрела незнакомка: роскошная, дорогая, чужая. Он вошёл, когда она поправляла бретель. Остановился, глядя на её отражение. В его глазах мелькнуло что-то, что заставило её сердце биться быстрее — не страх, предвкушение. — Идём, — сказал он, протягивая руку. Казино встретило их гулом голосов, звоном фишек и тяжелым запахом дорогого парфюма, табака и чужих амбиций. Чонгук вёл её под руку, и она чувствовала на себе десятки взглядов. Мужчины провожали её глазами, женщины — оценивающе щурились. Она знала, что выглядит так, как он хотел: как его женщина. Дорогая, красивая, недоступная. Они прошли в отдельный зал, где за столами уже сидели несколько человек. Корейцы, европейцы, лица, которые она никогда не запомнит. Чонгук усадил её рядом, на диванчик у его кресла, сам взял бокал с виски и закурил, не спрашивая разрешения. Игра пошла. Минджу сидела, выпрямив спину, сложив руки на коленях, как он любил. Она смотрела на карты, на фишки, на лица, но не видела ничего. Она чувствовала только его присутствие рядом, его запах, его руку, которая иногда касалась её колена, когда он делал крупную ставку. Он пил много, быстрее обычного, и она видела, как напряжение в нём растёт с каждым глотком. Что-то его грызло. Может, воспоминания об особняке. Может, предстоящие дела. Она не спрашивала. Она не заметила, когда это произошло. Один из мужчин за столом, итальянец с маслеными глазами и дорогим костюмом, поднялся, чтобы поприветствовать кого-то, и на обратном пути его рука скользнула по её талии. Не случайно. Не мимолётно. Он задержался, его пальцы прошлись по открытой спине, и его губы сложились в улыбку. — Прекрасное украшение, Чон-сан, — сказал он, и его взгляд скользнул по её телу с откровенной наглостью. Она не успела испугаться. Не успела даже вздрогнуть. Чонгук двигался быстрее, чем она могла уследить. Один миг он сидел с бокалом в руке, в следующий — уже нависал над итальянцем, схватив его за воротник и припечатав к краю стола. Фишки разлетелись, бокалы опрокинулись, кто-то вскрикнул. — Руки убрал, — сказал Чонгук. Голос был тихим, спокойным, но в этом спокойствии было что-то такое, от чего у Минджу замерло сердце. Итальянец попытался улыбнуться, развести руками, сказать что-то примирительное. Но Чонгук уже не слушал. Первый удар пришёлся в челюсть, второй — в переносицу, третий — когда мужчина уже падал, в висок. Кровь брызнула на зелёное сукно стола, на белые рубашки соседей, на её платье. Чонгук бил снова и снова, его кулаки работали как поршни, и никто не пытался его остановить. Охрана, которая мгновенно оказалась рядом, стояла молча, ожидая приказа. А приказа не было. — Хватит! — крикнула Минджу, вскакивая. — Чонгук, хватит! Он услышал. Остановился, тяжело дыша, глядя на распластанное тело. Его кулаки были в крови, рубашка забрызгана, глаза — пустые, невидящие. Он обернулся, посмотрел на неё, и в его взгляде не было ничего. Ни ярости, ни удовлетворения. Только холодная, бездонная пустота. — Пошли, — сказал он, беря её за руку. Она шла за ним, чувствуя, как каблуки скользят по мраморному полу, как платье липнет к мокрой от крови спине, как взгляды провожают их до самых дверей. Никто не сказал ни слова. Никто не попытался их остановить. На улице было холодно. Дождь, такой же, как утром, снова моросил, смешиваясь с кровью на его руках, на её платье. Он толкнул её к машине, открыл дверь, но не сел за руль. — Выходи, — сказал он водителю, молодому парню, который смотрел на них с расширенными глазами. — Иди. Домой. Я сам. Водитель выскочил мгновенно, исчез в темноте. Чонгук сел за руль, и она успела только захлопнуть дверь, как машина рванула с места, взвизгнув шинами. Они летели по ночным улицам, и она вцепилась в ручку двери, чувствуя, как её бросает из стороны в сторону. Он молчал. Молчание было страшнее крика. Она смотрела на его профиль, на сжатые челюсти, на руки, сжимающие руль так, что побелели костяшки, и молчала, боясь сказать хоть слово. — Ты что, не могла отодвинуться? — прорвало его вдруг. Голос был злой, хриплый, срывающийся. — Сидишь, как кукла, улыбаешься, ждёшь, пока тебя облапают? — Я не... — начала она. — Молчи! — рявкнул он, ударив по рулю. Машина вильнула, и она вскрикнула. — Ты моя! Моя! Ты понимаешь это? Когда кто-то прикасается к моему, я должен это видеть? Ты должна была встать, дать ему по лицу, что угодно! А ты сидела, как... — он не договорил, выдохнул, резко нажал на тормоз. Машина остановилась в каком-то пустынном переулке, среди глухих стен и мусорных баков. Он выключил двигатель, и тишина стала оглушительной. Потом он вышел, хлопнув дверью, и через секунду открыл её, заднюю, и влез внутрь, к ней. — Чонгук... — начала она, но он уже схватил её за волосы, откинув голову назад. — Молчи, — повторил он, и в этом шёпоте было столько ярости, что у неё перехватило дыхание. Его руки рванули бретели платья. Тонкая ткань треснула, обнажая грудь. Он не стал возиться с застёжками — просто рвал, как бумагу, пока чёрные лоскутья не упали на пол. Кружево белья последовало за ними. Она осталась голой на заднем сиденье его машины, в переулке, где кто угодно мог их увидеть. Он навалился на неё, и его рот впился в её шею, кусая, оставляя следы. Она застонала — от боли, от неожиданности, от того дикого, животного возбуждения, которое поднималось внутри, вопреки всему. Его руки сжимали её грудь, его зубы царапали кожу, он был везде, сразу, заполняя собой всё пространство. — Ты моя, — рычал он, вжимая её в кожаную обивку. — Только моя. Если кто-то ещё посмеет... я убью его. И тебя заодно. Поняла? Она не могла ответить. Она только вцепилась в его плечи, чувствуя, как дрожит всё тело. Он раздвинул её ноги коленом, и его пальцы, грубые, нетерпеливые, скользнули между ними, проверяя, готова ли. Она была готова. Более чем. От унижения, от страха, от его близости всё внутри горело. Он вошёл в неё резко, одним толчком, и машина качнулась. Она вскрикнула, выгнувшись дугой. Он не дал ей опомниться, не дал привыкнуть. Он двигался быстро, жёстко, вбиваясь в неё снова и снова, и машина тряслась, подпрыгивая на рессорах, как живая. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в стенах, в темноте за окнами. Она кричала, не в силах сдержаться, и её крики смешивались с его хриплым дыханием, с шумом дождя, с тихим скрипом кожи. Он вдруг остановился, вышел из неё, и она застонала от пустоты. Но он лишь перехватил её, приподнял, закинув её ноги себе на плечи. Его лицо оказалось между её бёдер. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах горел тот самый безумный огонь, которого она так боялась и так ждала. — Смотри, — приказал он, и она послушно опустила взгляд. Он опустил голову, и его язык коснулся её, горячий, влажный, требовательный. Она вскрикнула, схватившись за его волосы. Он лизал её сильно, глубоко, почти больно, водил языком по набухшей плоти, заставляя её тело выгибаться и дрожать. Потом его зубы сомкнулись на внутренней стороне бедра, кусая, оставляя красные следы. Она закричала, дёрнувшись, но он держал её крепко, не давая уйти. — Ты вся моя, — прорычал он в её кожу. — Каждый сантиметр. Каждая родинка. Каждый кусочек этой задницы, — он укусил снова, сильнее. — И если кто-то ещё посмеет... Она не дослушала. В боковом стекле, запотевшем, мутном, она увидела тень. Кто-то проходил мимо, шаркая по асфальту. Мужчина, старый, сгорбленный, с мусорным пакетом в руке. Он остановился, глядя прямо на них. На неё. Голую, с раздвинутыми ногами, с головой Чонгука между ними, на заднем сиденье машины посреди переулка. Она замерла. Стыд, жгучий, уничтожающий, прокатился по телу, вытесняя всё остальное. Она попыталась закрыться, дёрнулась, но Чонгук держал её мёртвой хваткой. Мужчина смотрел секунду, другую. Потом отвернулся и пошёл дальше, растворившись в темноте. — Чонгук! — закричала она, дёргая его за волосы. — Прекрати! Он видел! Он... Он поднял голову, и в его глазах не было ни капли стыда. Только торжество. — Пусть смотрит, — сказал он, и его голос был спокойным, почти ласковым. — Пусть все смотрят. И знают. Ты — моя. Она заплакала. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и дождём, затекающим в приоткрытое окно. Он смотрел на неё, и его лицо постепенно менялось. Ярость уходила, уступая место чему-то другому. Он поднялся, прижался к ней, обнял, прижимая к себе её дрожащее тело. — Тише, тише, котёнок, — прошептал он, целуя её мокрые щёки. — Всё кончено. Никто ничего не видел. А если и видел — неважно. Ты со мной. Ты в безопасности. Она билась в его руках, выкрикивая что-то бессвязное, но он только крепче прижимал её к себе, гладил по волосам, по спине, успокаивая. Постепенно её рыдания стихли, превратившись во всхлипы. Он укутал её в свой пиджак, оставшийся на переднем сиденье, и усадил к себе на колени. — Поехали домой, — сказал он, и в его голосе не было приказа. Была усталость. И, может быть, что-то похожее на раскаяние. Он перелез на водительское сиденье, завёл машину. Она сидела сзади, завёрнутая в его пиджак, голая, разбитая, с мокрым от слёз лицом. В зеркале заднего вида она видела его глаза — тёмные, усталые, смотрящие на дорогу. Он не оборачивался. Машина выехала на освещённую улицу, и огни города поплыли мимо, размытые, чужие. Минджу смотрела на них и не понимала, плакать ей или смеяться. Он сломал её. Снова. Разорвал на куски, унизил, выставил напоказ, а потом собрал обратно, как умел только он. И она, проклиная себя за это, любила его ещё сильнее. За эту ярость. За эту одержимость. За то, что он готов был убить за неё, уничтожить, разорвать любого, кто посмел бы к ней прикоснуться. И за то, что после — укутывал в свой пиджак и вёз домой, как самое дорогое, что у него есть. Когда они въехали в ворота его нового дома — не особняка, а современного пентхауса в центре, — она уже не плакала. Он помог ей выйти, подхватил на руки, как ребёнка, и понёс вверх, в лифте, по коридору, в спальню. Уложил в постель, сам разделся, лёг рядом. — Прости, — прошептал он, прижимая её к себе. — Я не должен был... Я не умею по-другому. Когда дело касается тебя — я не умею. Она не ответила. Она только придвинулась ближе, чувствуя, как его сердце бьётся ровно, сильно, успокаивающе. И засыпая, она знала: завтра он снова будет таким. И послезавтра. И всегда. Потому что это — они. И по-другому быть не могло.