Запретная терапия

Утро началось с тишины. Не той напряжённой, которая предвещает бурю, а спокойной, почти умиротворённой. Чонгук сидел на краю кровати, уже одетый в чёрные брюки и тёмно-серую рубашку с закатанными рукавами, и смотрел в окно. Сеул просыпался за стеклом — серый, деловой, равнодушный. Минджу лежала рядом, натянув одеяло до подбородка, и наблюдала за ним. В его профиле было что-то такое, что заставляло её сердце биться чаще — не от страха, от предвкушения. Он редко бывал таким задумчивым. — Ты сегодня можешь увидеться с мамой, — сказал он, не оборачиваясь. Она села так резко, что закружилась голова. — Что? — Ты слышала, — он повернулся к ней, и в его глазах не было насмешки. — Встретишься с ней. Но есть условия. Она кивнула, боясь спугнуть этот редкий, почти невозможный подарок. — Какие? — Охрана будет рядом. Не рядом — на расстоянии, но ты будешь под наблюдением. Никаких разговоров о том, где ты была, что видела, чем я занимаюсь. Скажешь, что была в отпуске, что у тебя всё хорошо, что ты вернулась. И никаких слёз. Не пугай её. Она снова кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе. Он усмехнулся, но усмешка была мягче обычного. — Не благодари. Я делаю это для тебя. Он встал, поправил манжеты. — Встреча в кафе в центре. Через два часа. Охрана отвезёт. Я буду на связи. Если что-то пойдёт не так — сразу звони. — А ты? — спросила она, чувствуя странную тревогу. — Ты не поедешь со мной? — У меня дела, — ответил он коротко. — Важные. Я заберу тебя после. Он наклонился, поцеловал её в лоб — сухо, быстро, но в этом жесте было что-то такое, от чего ей захотелось обнять его и не отпускать. Но он уже выпрямился и вышел из спальни, оставив её одну с её мыслями и надеждами. --- Час спустя Чонгук стоял на территории портового склада на окраине Инчхона. Вокруг него суетились люди — грузчики, водители, охранники. Воздух пах солью, мазутом и чем-то сладковато-химическим, что он давно научился не замечать. Два огромных контейнера, только что доставленных из Латинской Америки, ждали своей очереди. Внутри — товар, за который платили миллионы. Товар, который делал его богатым, опасным, незаменимым. — Хозяин, — Суён, его помощник, протянул планшет. — Документы в порядке, груз прошёл таможню. Но есть проблема: один из контейнеров вскрывали. Чонгук взял планшет, просмотрел данные. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри закипала знакомая, холодная ярость. — Кто? — Рабочие. Двое. Говорят, проверяли на повреждения. — Позови их. Через минуту перед ним стояли двое мужчин в грязных комбинезонах — коренастый с бычьей шеей и худой, с бегающими глазами. Они смотрели в пол, боясь поднять взгляд. — Вы вскрыли контейнер, — сказал Чонгук, и его голос был спокоен, почти дружелюбен. — Зачем? — Хозяин, мы просто проверяли, — затараторил худой. — Груз мог сместиться при транспортировке, мы хотели убедиться... — Кто вам дал разрешение? Мужчины переглянулись. Коренастый молчал, опустив голову. Худой открыл рот, чтобы что-то сказать, но Чонгук не стал слушать. Он шагнул вперёд и ударил — быстро, резко, без замаха. Кулак пришёлся в челюсть худого, и тот рухнул на бетонный пол, как мешок с костями. Чонгук не остановился. Он схватил его за ворот, приподнял и ударил снова, в лицо, в нос, в губы, разбивая кожу, ломая кости. Кровь брызнула на его рубашку, на серый бетон, на лица стоящих рядом. Второй попытался отбежать, но охранники перехватили его, прижали к стене. Чонгук подошёл к нему, вытирая окровавленные костяшки о свою рубашку. — Ты тоже? — спросил он тихо. — Хозяин, я не... я только смотрел... — мужчина трясся, его глаза были полны ужаса. Чонгук посмотрел на него несколько секунд. Потом ударил — один раз, в солнечное сплетение. Мужчина согнулся, хватая ртом воздух. Второй удар — в лицо. Третий — в живот. Он бил методично, без эмоций, как на тренировке, пока мужчина не обмяк и не сполз на пол, хрипя и захлёбываясь кровью. — Уберите их, — сказал Чонгук, отворачиваясь. — И проверьте груз. Если хоть одна упаковка повреждена — найду тех, кто за это ответит. Он отошёл к краю пирса, достал сигарету, закурил. Ветер с моря трепал волосы, остывал лицо. Он смотрел на серую воду и думал о ней. О Минджу. О том, что она сейчас, наверное, уже в кафе, сидит напротив своей матери, пьёт кофе и врёт о том, что всё хорошо. И он хотел бы быть там. Не чтобы контролировать, а чтобы видеть её счастливой. Но это было не для него. Не для таких, как он. Он докурил, затушил окурок о перила и пошёл к машине. Дела были сделаны. Пора забирать её. --- Кафе было маленьким, уютным, с выцветшими шторами и пахло корицей и кофе. Минджу сидела за столиком у окна, сжимая в руках чашку с остывшим латте. Напротив неё — мама. Маленькая, в простом пальто и шарфике, который Минджу подарила ей три года назад. Она смотрела на дочь так, будто боялась, что та исчезнет, растворится в воздухе, как мираж. — Ты похудела, — сказала мама, и её голос дрожал. — И бледная. Ты вообще ешь? — Мам, я в порядке, — Минджу улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. — Правда. Я была в отпуске. В Италии. Всё хорошо. — В Италии? — мама не поверила. — С кем? С тем... с тем мужчиной, о котором ты не говоришь? Минджу опустила глаза. — Мам, пожалуйста... — Я видела твою квартиру, — перебила мама, и в её голосе зазвучали слёзы. — Пустую. Кот мёртвый. Ты не отвечала на звонки неделями. Я подала заявление в полицию! Я думала, ты... я думала, тебя убили! — Мама, — Минджу накрыла её руку своей. — Прости меня. Я не хотела тебя пугать. Я... я не могла позвонить. Но теперь я здесь. Я жива. Со мной всё хорошо. — Хорошо? — мама выдернула руку. — Ты выглядишь так, будто не спала месяц. Ты вся дрожишь. И этот твой... — она запнулась, подбирая слово, — этот человек. Он с тобой? Минджу молчала, не зная, что ответить. В этот момент дверь кафе открылась, и вошёл Чонгук. Он был один, без охраны, но его присутствие заполнило всё пространство. Высокий, широкоплечий, в дорогом пальто, с заживающими ссадинами на костяшках и холодным, непроницаемым лицом. Он оглядел зал, нашёл их взглядом и направился к столику. Мама замерла, глядя на него. В её глазах был не страх — неприятие. С первого взгляда, глубинное, материнское чутьё: этот человек опасен. Чонгук подошёл, остановился у столика. — Здравствуйте, — сказал он, и его голос был ровным, вежливым. Не таким, каким она привыкла его слышать. — Вы, наверное, мама Минджу. Меня зовут Чон Чонгук. Мама не ответила. Она смотрела на него, на его руки, на пятна крови, которые он не успел до конца оттереть, на его холодные глаза. Потом перевела взгляд на дочь. — Это он? — спросила она тихо. — Тот, из-за кого ты пропала? Минджу закусила губу. — Мама... — Я спрашиваю, это он? — голос мамы стал твёрже. Чонгук сел на свободный стул, положил руки на стол. Его лицо ничего не выражало, но Минджу видела, как напряжены его плечи. — Да, — ответил он за неё. — Это я. Мама посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом заговорила — тихо, но каждое слово било, как плеть. — Вы бандит, я знаю. Не смотрите на меня так, я не дура. Моя дочь исчезла, а через месяц появляется с таким, как вы. В дорогих шмотках, с охраной, вся в синяках. — Она перевела дух. — Вы её запугали? Заставили? Угрожали? — Мама, нет! — Минджу попыталась вмешаться, но мама подняла руку. — Молчи. Я с ним говорю. Чонгук молчал. Он смотрел на женщину напротив — хрупкую, но с огнём в глазах, который он видел у Минджу, когда она ещё не была сломлена. В другой ситуации он бы уже заставил её замолчать. Но это была мать его женщины. И он сидел, сжимая кулаки под столом, и слушал. — Вы испортили мою дочь, — продолжала мама. — Она была хорошей девочкой. Врачом. У неё была жизнь, будущее. А теперь? Что у неё теперь? Вы? Ваши деньги? Ваша грязная работа? — Мама, хватит! — Минджу вскочила, её глаза блестели от слёз. — Ты ничего не знаешь! — А ты мне расскажи! — мама тоже встала. — Расскажи, почему ты не можешь позвонить? Почему ты боишься? Почему у тебя синяки на руках? Минджу открыла рот, но не нашла слов. Она посмотрела на Чонгука. Он сидел неподвижно, его лицо было каменным, но в глазах горело то, что она видела только в самые страшные моменты — ярость. Ярость, которую он сдерживал из последних сил. — Пожалуйста, — прошептала она ему. — Пожалуйста, не надо. Он медленно выдохнул, разжал кулаки. Повернулся к её матери. — Вы правы, — сказал он, и его голос был тихим, спокойным. — Я не самый хороший человек. Моя работа связана с риском. С деньгами, которые не пахнут цветами. Но ваша дочь... — он запнулся, и этот запнулся был не игрой, — ваша дочь для меня важнее всего. Я не причиню ей вреда. Никогда. — Слова, — мама покачала головой. — Одни слова. А где гарантии? — Гарантий нет, — ответил он. — Ни у кого. Но я готов отвечать за неё. Жизнью. В кафе повисла тишина. Минджу смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. Она не знала, были ли эти слова правдой или просто красивым жестом. Но она хотела в них верить. Мама села, выдохнула. Её плечи поникли. — Увези её, — сказала она устало. — Увези и не показывайся мне на глаза. Я не хочу знать, где вы, чем занимаетесь. Но если с ней что-то случится... — она посмотрела на Чонгука, и в её глазах была такая же сталь, как у него, — я найду способ уничтожить тебя. Даже если ты король преступного мира. Чонгук кивнул. — Я понимаю. Он встал, помог подняться Минджу. Она хотела обнять маму, но та отстранилась. — Иди, — сказала она, не глядя на дочь. — Иди. И не возвращайся, пока... пока не будешь готова жить нормально. Минджу всхлипнула, но Чонгук уже взял её за руку и повёл к выходу. На улице он открыл дверь машины, помог сесть. Сам обошёл, сел за руль. Машина тронулась, оставляя кафе, маму, старую жизнь позади. Они ехали молча. Минджу смотрела в окно, вытирая слёзы. Чонгук сжимал руль, и его лицо было напряжённым, злым. — Прости, — сказала она тихо. — Она не хотела... — Всё нормально, — перебил он, но в его голосе не было нормальности. — Она твоя мать. Она имеет право. — Ты злишься. — Нет, — солгал он. Она знала, что злится. Злится на эту женщину, которая посмела унижать его, смотреть на него с презрением, называть бандитом. Но он промолчал. Ради неё. Ради того, чтобы она не плакала ещё больше. Когда они приехали домой, он отпустил её в душ, а сам остался в гостиной. Сидел в темноте, смотрел на огни города и думал. О том, что мать Минджу права. Он бандит. Он убийца. Он торгует смертью, чтобы жить. Но она... она была единственным, что делало его жизнь хоть сколько-нибудь осмысленной. Минджу вышла из душа, закутанная в халат, подошла к нему, села рядом. Положила голову ему на плечо. — Спасибо, что не нагрубил ей, — прошептала она. — Я не могу, — ответил он, и в его голосе была горечь. — Она твоя мать. Она вырастила тебя. Без неё тебя бы не было. А без тебя... — он замолчал. — Что? — она подняла голову, глядя на него. — А без тебя меня бы тоже не было, — сказал он. — Не такого. Не живого. Она обняла его, прижалась крепче. И в этой тишине, в этом полумраке, среди всех его грехов и её слёз, было что-то настоящее. То, за что стоило бороться. Даже если весь мир был против.