Запретная терапия

Дорога заняла около часа. Чонгук вёл машину, и Минджу смотрела в окно, как городские пейзажи сменяются пригородами, а те — холмами, полями и редкими деревьями. Небо было ясным, ярко-голубым, и солнце, поднявшееся уже высоко, заливало всё вокруг тёплым золотистым светом. Она не помнила, когда в последний раз выезжала за город. Наверное, ещё до «Эврики». До того, как её жизнь разделилась на «до» и «после». Чонгук молчал, но его молчание было не тяжёлым, а спокойным. Он иногда бросал на неё короткие взгляды, и в уголках его губ пряталась едва заметная улыбка. Она видела — он старается. Ради неё. Ради этого дня. — Почти приехали, — сказал он, сворачивая на узкую гравийную дорогу, обсаженную старыми дубами. Дом показался неожиданно — не огромный особняк, а небольшое, уютное здание из тёмного дерева с большой верандой и панорамными окнами. Вокруг — сад, запущенный, но от этого ещё более очаровательный. Кусты роз, которые давно не знали секатора, вишнёвые деревья, усыпанные белыми цветами, и высокая трава, в которой стрекотали кузнечики. Она вышла из машины и замерла. Воздух был чистым, сладким, пахло цветущими яблонями, мокрой землёй и чем-то неуловимо летним. Где-то вдалеке пели птицы — звонко, радостно, перекликаясь друг с другом. — Красиво, — выдохнула она, и в голосе прозвучало такое искреннее восхищение, что Чонгук усмехнулся. — Думал, тебе понравится. — Ты здесь бывал раньше? — Нет, — он пожал плечами. — Купил недавно. Для… для таких дней. Она посмотрела на него — в его глазах не было обычной жёсткости, только лёгкая неловкость, будто он сам не до конца понимал, зачем это сделал. Она улыбнулась и взяла его за руку. — Покажешь мне? Он повёл её внутрь. Дом оказался таким же уютным, как и снаружи: деревянные полы, мягкие диваны, камин, большая кровать под балдахином в спальне. Везде были окна — огромные, во всю стену, и через них вливался свет, смешиваясь с зеленью сада. На кухне — старая плита и глиняные горшки на подоконниках. В гостиной — патефон и пластинки, которые, наверное, никто никогда не слушал. — Можно включить? — спросила она, кивая на патефон. — Всё, что хочешь, — ответил он. Она выбрала пластинку наугад — какой-то старый джаз, с хриплым мужским голосом и медленным, тягучим саксофоном. Музыка заполнила комнату, мягкая, расслабляющая. Чонгук подошёл к ней, обнял за талию, и они начали медленно танцевать, почти не двигаясь, просто покачиваясь в такт. — Ты пахнешь цветами, — сказал он, уткнувшись носом в её волосы. — Это шампунь. — Нет, это ты. Твоя кожа. Твои волосы. Ты пахнешь весной. Она рассмеялась — тихо, счастливо. — Ты сегодня странный. — Романтичный, — поправил он. — Сегодня я могу быть романтичным. Они танцевали, пока пластинка не кончилась. Потом вышли на веранду, сели в плетёные кресла, и он обнял её, прижимая к себе. Птицы пели где-то совсем рядом — в вишнёвых деревьях, в кустах сирени. Минджу закрыла глаза, слушая этот концерт, и чувствовала, как напряжение последних недель понемногу отпускает. — Ты слышишь? — спросила она тихо. — Как они поют. — Слышу, — он поцеловал её в висок. — Для тебя стараются. — И для тебя. Он ничего не ответил, только крепче прижал её к себе. Они сидели так долго, пока солнце не поднялось выше и не стало припекать. Потом он взял её за руку и повёл обратно в дом, в спальню. Спальня была залита светом. Белые занавески колыхались от лёгкого ветра, и солнечные зайчики танцевали на стенах, на полу, на кровати с балдахином. Чонгук закрыл дверь и повернулся к ней. В его глазах не было привычного тёмного огня — только нежность и лёгкое, почти робкое желание. — Иди сюда, — сказал он, протягивая руку. Она подошла, и он начал медленно раздевать её — не торопясь, не рвя ткань, а аккуратно, почти благоговейно. Сначала снял свитер, потом расстегнул джинсы, опустил их вниз. Она стояла перед ним в одном белье — кружевном, нежно-розовом, которое купила в тот день в торговом центре, почти случайно. Он смотрел на неё, и его взгляд был таким тёплым, что у неё перехватило дыхание. — Ты похудела, — сказал он, проводя пальцами по её рёбрам, по животу. — Совсем мало ешь. — Переживаю, — ответила она тихо. — Из-за тебя. Он виновато улыбнулся. — Больше не буду давать поводов. Он снял с неё лифчик, и её грудь открылась его взгляду. Он наклонился, поцеловал сначала одну, потом другую — нежно, едва касаясь губами. Потом взял сосок в рот, и она застонала — тихо, по-кошачьи, и этот звук заставил его замереть. — Так мило, — прошептал он, отрываясь. — Стонешь, как котёнок. Она покраснела и попыталась отвернуться, но он не позволил. — Не стесняйся. Я люблю твои стоны. Он продолжал ласкать её грудь — языком, губами, пальцами, — и она стонала снова и снова, лёжа на спине, раскинув волосы по подушке. Потом он спустился ниже, целуя её живот, бёдра, колени. А когда дошёл до самого сокровенного места, она вцепилась в простыни, закусив губу. — Не молчи, — попросил он, поднимая голову. — Я хочу тебя слышать. И она не молчала. Её стоны, тихие, прерывистые, смешивались с пением птиц за окном и шёпотом ветра в занавесках. Он ласкал её языком, медленно, глубоко, доводя до грани и отступая, заставляя выгибаться и просить. Она уже почти кричала, когда он остановился и поднялся к ней, покрывая её лицо, шею, плечи поцелуями. — Ты готова? — спросил он, и в его голосе была не привычная уверенность, а вопрос. Она кивнула, не в силах говорить. Он вошёл в неё медленно, плавно, и она выдохнула, обвивая его ногами. Они двигались в такт — не быстро, не жадно, а нежно, как будто учились заново. В какой-то момент она открыла глаза и увидела, что он смотрит на неё и улыбается. — Что? — спросила она, смущаясь. — Ты такая красивая, — сказал он. — Когда кончаешь. Она рассмеялась — негромко, почти застенчиво, и он засмеялся в ответ. Их смех смешался, и они продолжили, но теперь движения стали легче, игривее. Он щекотал её бока, она дёргалась и хохотала, пытаясь увернуться. — Прекрати! — крикнула она сквозь смех. — Я сейчас упаду! — Не упадёшь, я держу, — он действительно держал её крепко, но продолжал свои шалости. Они возились, как дети, перекатываясь по кровати, пока он снова не оказался сверху, а она под ним, счастливая, раскрасневшаяся, с блестящими глазами. — Я люблю тебя, — сказала она вдруг, и слова вырвались сами собой, без страха, без сомнений. Он замер. Посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом. — И я тебя, — ответил он, и это была не дежурная фраза, а клятва. Он снова вошёл в неё, и на этот раз они двигались в унисон, чувствуя друг друга, как свои собственные тела. Она кончила первой, тихо, почти беззвучно, только выдохнув его имя. Он последовал за ней, уткнувшись лицом в её шею, и его тело содрогнулось в последней, сладкой судороге. Они лежали, обнявшись, слушая, как бьются их сердца в унисон. Птицы за окном всё ещё пели, и солнце светило так же ярко, и мир казался простым и понятным. — Хочу жить с тобой в таком месте, — сказала она, водив пальцем по его груди. — Без охраны, без камер, без оружия. — Не получится, — ответил он, но в его голосе не было горечи. — Но мы можем приезжать сюда. Когда захочешь. — Часто? — Хоть каждые выходные. Она улыбнулась, прижалась к нему крепче и закрыла глаза. Впервые за долгое время ей не хотелось никуда бежать. Ни от него, ни от себя. Она была там, где хотела быть. С тем, кого любила. И это было главное.