Запретная терапия

Камера встречала его всё тем же запахом хлорки и бетона. Чонгук давно перестал замечать окружающую обстановку — стены, решётку, железную кровать. Всё это стало фоном, декорацией, за которой скрывалась настоящая жизнь. Та, что происходила в его голове. И там, в мыслях, была только она. Минджу. Он скучал по ней так, что физически болело в груди. Иногда ему казалось, что он сходит с ума — видит её лицо в каждом пятне на потолке, слышит её голос в шорохе шагов по коридору. По ночам он просыпался от того, что рука сама тянулась к пустой половине кровати. Её здесь не было. Никогда не было. Но он продолжал надеяться. Телефонные звонки были единственной нитью, связывающей его с жизнью. Соён организовал канал связи — защищённый, не прослушиваемый. Раз в неделю, в определённый час, Чонгук брал трубку и слушал её голос. Тихий, иногда дрожащий, иногда счастливый. Она рассказывала о погоде, о книгах, которые читала, о том, как живот стал огромным и как малыш пинается по ночам. — Он не даёт мне спать, — жаловалась она, и в её голосе звучала улыбка. — Постоянно брыкается. Особенно когда я слушаю музыку. Наверное, будет танцором. Чонгук усмехался. Танцором. Или бандитом. Кто знает. — Ты ешь? — спрашивал он, и это был не вопрос, а требование. — Ем, — отвечала она. — Соён прислал повара. Готовит специальную еду для беременных. Всё по расписанию. — Не ври. Знаю, что ты худела в начале. — Теперь поправляюсь, — она смеялась, и этот смех разрывал ему сердце. — Скоро стану как шарик. — Шарик, который я люблю, — говорил он, и она замолкала, потому что эти слова были редкими, как солнечное затмение. Иногда они говорили часами. Обо всём и ни о чём. Он расспрашивал о каждом дне, о каждом приёме пищи, о каждом движении ребёнка. Она рассказывала, и он закрывал глаза, представляя её — сидящей в кресле у окна, положив руки на огромный живот, с распущенными волосами. В её голосе было спокойствие, которого у неё не было раньше. Беременность изменила её — сделала мягче, терпеливее. Или это он изменился, глядя на неё издалека? Соён докладывал каждый день. Не только о делах — о поставках, о конкурентах, о взятках начальству тюрьмы. О ней. О её настроении, о её самочувствии, о том, выходила ли она на прогулку. Чонгук знал, что она ела на завтрак, сколько спала, какие книги читала. Он знал, что иногда она плачет по ночам — тихо, чтобы охрана не слышала. И каждый раз, когда Соён докладывал об этом, Чонгук сжимал телефон так, что пластик трещал. — Передай ей, — сказал он однажды, — что я скоро выйду. Что она не одна. — Передаю, — отвечал Соён. — Но она всё равно плачет, хозяин. Она боится родов. Боится, что вы не успеете. — Успею. Он не знал, успеет ли. Судьи тянули, адвокаты торговались, а время летело. Девятый месяц. Скоро она родит. А он здесь, за решёткой, не может даже прикоснуться к ней. Ночью, когда камера погружалась в темноту, он позволял себе то, в чём не признался бы никому. Ложился на узкую койку, закрывал глаза и вспоминал. Её тело под его руками. Её стоны, когда он входил в неё. Её влажные, распухшие губы после поцелуев. Её грудь, которую он сжимал, которую целовал, которую покусывал. Он медленно спускал руку вниз, расстегивал тюремные штаны. Член был твёрдым, болезненно напряжённым — от долгого воздержания, от её голоса в трубке, от её фотографий, которые Соён передавал тайком. На одной из последних она стояла в профиль, обнажённая, прикрывая грудь руками, но живот был открыт — огромный, круглый, с тёмной полосой посередине. Она была прекрасна. Беременна. Его. Он сжимал член, двигая рукой в такт дыханию, и представлял, что это она. Её маленькая ладошка, её нежные пальцы, её язык, который она однажды запустила ему в рот, прежде чем опуститься вниз. Он вспоминал, как она брала его в рот — сначала робко, потом увереннее, облизывая головку, вбирая в себя всё глубже. Как стонала, когда он кончал, и глотала, не поморщившись. — Минджу, — шептал он в темноту, ускоряя движения. — Моя… Он представлял, как входит в неё сейчас — осторожно, потому что живот большой, потому что она хрупкая. Как она раздвигает ноги, обвивает его талию, царапает спину. Как стонет, выгибаясь, как кончает, сжимаясь вокруг него, тёплая, влажная, живая. Он кончал с глухим стоном, выплёскиваясь себе на живот, и лежал, тяжело дыша, глядя в потолок. Стыд? Нет. Только тоска. И любовь. Странная, больная, всепоглощающая. Он вытирался краем простыни, вставал, шёл к раковине. Мылся холодной водой, смывая следы. Возвращался на койку, закрывал глаза и пытался уснуть. Но сон не шёл. Он думал о ней. О том, как она лежит сейчас, в своей постели, одна. Или не одна? Соён говорил, что она спит одна. Что ей снятся кошмары. Что она просыпается и плачет. — Скоро, — шептал он в пустоту. — Скоро я вернусь. И больше никогда не отпущу. Он вспоминал их последнее свидание. Её округлившийся живот, который он сначала не заметил, а потом увидел — и мир рухнул. Его ярость, её слёзы. Крушащая мебель, крики, угрозы. А потом — её руки на его груди, её умоляющий голос: «Не заставляй меня убивать его». И его слабость. Его проклятая слабость, которая заставила согласиться. Он не хотел ребёнка. До сих пор боялся. Боялся, что не сможет защитить. Боялся, что мир убьёт малыша, как убивал всех, кто был ему дорог. Но она хотела. И он не мог отказать. Не ей. Не этому маленькому существу, которое пиналось под его ладонью. В тюрьме у него было много времени, чтобы думать. О том, кем он был. Кем стал. Кем может стать. Он не верил в искупление — слишком много крови на руках. Но верил в неё. В то, что она видит в нём что-то, чего не видят другие. В то, что её любовь — не ошибка, не болезнь, не одержимость. А единственное, что держит его на плаву. Иногда, когда Соён докладывал о её состоянии, Чонгук чувствовал себя беспомощным. Он, который всегда контролировал всё, не мог контролировать даже собственную жизнь. Сидел здесь, за решёткой, пока она готовилась родить его ребёнка. Одна. Или не одна — с охраной, с прислугой, с врачами. Но без него. — Хозяин, — сказал Соён в очередной разговор. — Госпожа Минджу просила передать, что выбрала имя. Для мальчика — Чон Убин. Для девочки — Чон Хаын. Чонгук молчал. Имена. Она дала имена его детям. Как будто уже решила, что он будет рядом. Как будто верила в будущее. — Хорошо, — ответил он. — Передай, что я согласен. — Она также спрашивает, когда вы сможете приехать на роды. Чонгук усмехнулся. — Скажи, что я попросил у начальника тюрьмы отпуск. Он обещал подумать. Соён понял сарказм. — Я сделаю всё возможное, хозяин. Может быть, удастся организовать временное освобождение. Под подписку о невыезде. — Делай. Он положил трубку и уставился в стену. Временное освобождение. Выйти на несколько дней, увидеть её, подержать ребёнка, а потом вернуться. Как в клетку. Как в ад. Но хотя бы на миг — почувствовать себя свободным. Человеком. Он скучал по ней так, что это стало физическим ощущением — тяжесть в груди, ком в горле, пустота под рёбрами. Иногда ему казалось, что он задыхается. Что стены камеры сдвигаются, сжимают, давят. Он вставал, ходил из угла в угол, отсчитывая шаги. Десять туда, десять обратно. Клетка. А она там, на воле, носила под сердцем его ребёнка. И ждала. Верила. Надеялась. В последний разговор она сказала: — Чонгук, я боюсь. Не родов. Того, что ты не увидишь его. Или её. Того, что умру и не успею сказать… — Не смей умирать, — перебил он, и его голос был жёстким, как сталь. — Ты меня слышишь? Не смей. Я выйду. Я увижу вас обоих. И если ты умрёшь — я убью тебя сам. Она засмеялась сквозь слёзы. — Тогда постараюсь выжить. После разговора он сел на койку и долго сидел, не двигаясь. В голове крутились мысли. О том, что он сделал не так. О том, что мог бы сделать иначе. О том, что если бы не арест, не тюрьма, не его паранойя, они были бы сейчас вместе. Он бы гладил её живот, слушал, как бьётся маленькое сердце. Он бы готовил детскую, покупал пелёнки, спорил о именах. Он был бы нормальным. Насколько это вообще возможно для такого, как он. Но вместо этого он сидел здесь, в камере, и дрочил по ночам, представляя её тело. Потому что только так мог почувствовать себя живым. На девятом месяце живот Минджу стал огромным. Она почти не выходила из дома, передвигалась медленно, тяжело. Ей было трудно спать, трудно дышать, трудно даже сидеть в одном положении дольше пяти минут. Но она не жаловалась. Только иногда, по телефону, говорила: — Он пинается. Наверное, хочет сказать тебе что-то важное. Чонгук клал руку на живот — свой, пустой, плоский — и представлял, что чувствует её. Тепло, движение, жизнь. — Передай ему, — говорил он, — что папа скоро вернётся. Она молчала, и он знал — не верит. Или боится верить. — Правда? — спрашивала она. — Правда, — отвечал он. Он врал. Не знал, когда выйдет. Не знал, увидит ли роды. Не знал, доживёт ли до того момента, когда ребёнок скажет первое слово. Но она верила. А он не мог разрушить эту веру. Единственное, что у неё осталось. Ночью после таких разговоров он особенно остро чувствовал одиночество. Сосед по камере, старый мошенник, давно привык к его бессоннице. Чонгук лежал с открытыми глазами, сжимая край одеяла, и думал о том, как скоро увидит её. Или не увидит. И как объяснить ребёнку, почему папы нет рядом. И как смотреть в глаза человеку, который ждал, верил, надеялся. Он не знал ответов. Знал только, что любит. Что скучает. Что готов убить любого, кто посмеет угрожать ей или ребёнку. И что если судьба даст ему второй шанс — он не упустит его. Будет рядом. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. А пока — только телефонные звонки, доклады Соёна и ночные фантазии. И огромный живот, который она гладит, думая о нём. Скоро она родит. Девятый месяц. Скоро он станет отцом. Или не станет — если не успеет, если не выпустят, если что-то пойдёт не так. Он молился, чтобы всё было хорошо. Хотя никогда не верил в бога. Но ради неё и ребёнка — готов был поверить во что угодно. Даже в чудо.