Запретная терапия

Она не спала всю ночь перед свиданием. Лежала в темноте, положив руки на округлившийся живот, и чувствовала, как внутри шевелится маленькая жизнь. Пять месяцев. Двадцать недель. Она уже не могла скрывать — живот заметно выпирал под свободными платьями, грудь налилась, стала тяжёлой. Каждое утро она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Не потому, что стала некрасивой — потому, что боялась увидеть в отражении ту, кого он может не принять. Сегодня свидание. Четвёртое за пять месяцев. Он требовал, чтобы она приезжала каждые две недели, но Соён уговаривал реже — слишком сложно организовывать, слишком много риска. Но сегодня она ехала. И впервые не знала, радоваться или плакать. Она выбрала платье свободного кроя — тёмно-синее, с завышенной талией, которое скрывало живот, но не полностью. Волосы распустила, как он любил. Губы накрасила бледно-розовым. В зеркале на неё смотрела женщина, а не та испуганная девчонка, которую он впервые поцеловал в уборной психушки. Повзрослевшая. Или просто уставшая. Охрана, как всегда, отвезла. Дорога до тюрьмы заняла час. Она смотрела в окно на серый, промозглый Сеул и думала о том, что скажет. Или не скажет. Может, он не заметит? Может, решит, что просто поправилась? Глупо. Он всегда замечал всё — каждый килограмм, каждую морщинку, каждую слезинку. Она вошла в комнату для свиданий. Та же уютная комната с диваном, креслами, кроватью за ширмой. Он уже ждал — сидел на диване, в простой чёрной футболке, похудевший, с жёстким, соскучившимся взглядом. Увидел её — и его лицо осветилось той редкой, почти детской улыбкой, которая появлялась только при встрече с ней. — Иди сюда, котёнок, — сказал он, и она пошла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он обнял её, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. Его руки скользнули по спине, по талии — и на мгновение замерли, нащупав непривычную полноту. Но он ничего не сказал. Только прижал крепче. — Скучал, — прошептал он. — Безумно. — И я, — ответила она, и голос дрогнул. Он поцеловал её — жадно, глубоко, как будто хотел выпить всю, до дна. Его руки уже тянулись к подолу платья, привычно задирая ткань. Она не сопротивлялась, хотя внутри всё сжалось от страха. — Ты пахнешь по-другому, — сказал он, отрываясь от её губ. — Сладко. Как… Он не договорил. Потому что его взгляд упал на её живот. Платье задралось, открывая округлившийся, тугой живот, который она так старательно прятала. Он замер. Его руки, только что ласкавшие её, застыли в воздухе. Он смотрел на её тело — на грудь, которая стала больше, на живот, который выпирал так явно, что нельзя было спутать с полнотой. — Что это? — спросил он. Голос был тихим, но в этой тишине слышалась буря. Она отшатнулась, запахивая платье, закрываясь руками, как будто могла спрятать правду. — Ничего, — прошептала она, но слёзы уже текли по щекам, выдавая ложь. — Не ври мне! — рявкнул он, и она вздрогнула. Он схватил её за запястья, отвёл руки в стороны, обнажая живот. — Ты беременна. Давно? — Пять месяцев, — выдохнула она, не в силах больше скрывать. Он отпустил её, отступил на шаг, и она увидела, как его лицо меняется. Шок, неверие, потом — ярость. Та самая, ледяная, всепоглощающая ярость, которую она видела только в самые страшные моменты. — Ты скрывала от меня? — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Пять месяцев ты носишь моего ребёнка и молчишь? — Я боялась! — закричала она, не выдержав. — Я боялась, что ты заставишь меня избавиться от него! Что ты не захочешь! Что ты… — Правильно боялась, — перебил он, и эти слова упали, как камень. Она замерла. Её сердце, и так колотившееся где-то в горле, остановилось на мгновение, а потом забилось с новой силой — от боли, от ужаса. — Что? — прошептала она. — Я не хочу ребёнка, — сказал он, и его голос был спокойным, почти равнодушным. — Не сейчас. Не в тюрьме. Не в этом мире. Она смотрела на него — на его холодные глаза, на сжатые челюсти, на руки, которые сжимались в кулаки. И не узнавала. Где тот мужчина, который шептал ей «котёнок»? Где тот, кто обещал защищать? Где тот, кто плакал в её волосы, признаваясь в любви? — Но это твой ребёнок, — она схватила его за руку, прижала к своему животу. — Чувствуешь? Он шевелится. Он живой. Он твой. Дёрнулся. Резко, как от удара. Его лицо исказилось гримасой боли и гнева. — Не надо! — крикнул он, отступая к стене. — Не надо этого! — Чонгук, пожалуйста… — она подошла к нему, положила руки на его грудь, чувствуя, как бешено бьётся сердце. — Я не прошу тебя быть отцом. Я не прошу ничего. Просто позволь мне родить. Позволь мне сохранить его. Он оттолкнул её. Не сильно, но достаточно, чтобы она отступила и споткнулась о край ковра. — Ты не понимаешь, — прорычал он, и в его глазах стояли слёзы — слёзы ярости или отчаяния, она не знала. — Я в тюрьме! Я не знаю, когда выйду! Как ты будешь одна с ребёнком? Как ты защитишь его? Как я защищу вас обоих из-за решётки? — Я справлюсь! — закричала она в ответ. — Я найду силы! Твои люди помогут! Соён поможет! — Соён не будет нянчиться с тобой и с младенцем! — он ударил кулаком в стену, и штукатурка треснула. — Мои враги узнают! Они придут за тобой! За ним! Что я смогу сделать? Смотреть, как вы умираете на камерах, кусая локти? Он крушил всё вокруг — опрокинул стул, смахнул со стола вазу с цветами, ударил ногой по тумбочке. Комната превращалась в хаос, а она стояла посреди этого хаоса, прижимая руки к животу, и плакала. — Пожалуйста, — умоляла она, не обращая внимания на осколки под ногами. — Не заставляй меня убивать его. Это моя жизнь. Наша жизнь. Он нужен мне. Он остановился. Тяжело дышал, глядя на неё — на её заплаканное лицо, на её руки, оберегающие живот, на её трясущиеся плечи. Ярость уходила, оставляя после себя пустоту и боль. — Минджу, — позвал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не команда, а просьба. — Подойди. Она подошла, не веря, что он не ударит, не оттолкнёт снова. Он обнял её — осторожно, как хрупкую вещь. Его рука легла на её живот, и она почувствовала, как он снова дёрнулся — от напряжения или от неожиданности, когда под ладонью шевельнулась маленькая жизнь. — Он… шевелится, — сказал он, и в его голосе было удивление. — Он чувствует тебя, — прошептала она. Чонгук закрыл глаза. Стоял так, обняв её, чувствуя, как внутри неё бьётся ещё одно сердце — его, продолжение. И это было страшно. И это было… что-то, для чего у него не было слов. — Я боюсь, — признался он, и она впервые слышала в его голосе не гнев, а настоящий, животный страх. — Я боюсь, что не смогу защитить вас. Что потеряю вас. Что мой мир убьёт вас обоих. — Мы будем осторожны, — она подняла на него глаза, полные слёз и надежды. — Я никому не скажу. Буду прятаться. Твои люди охраняют меня. Никто не узнает. Он покачал головой, проводя большим пальцем по её щеке, стирая слезу. — Ты не понимаешь. В моём мире узнают всё. Рано или поздно. И тогда… — Тогда мы будем вместе, — перебила она. — Ты выйдешь. Ты всегда выходишь. И мы справимся. Он молчал долго. Так долго, что она уже потеряла надежду. Потом его рука сжалась на её затылке, и он прижался губами к её лбу. — Я не хочу этого ребёнка, — сказал он, и каждое слово резало её сердце. — Не сейчас. Не здесь. Но я не могу заставить тебя убивать его. Не могу. — Ты не будешь? — она почти не дышала. — Не буду, — ответил он, но в его глазах не было радости. — Но и не могу позволить тебе рожать здесь, в этой стране, под охраной, пока я в тюрьме. Надо уехать. Туда, где безопасно. Где никто не найдёт. — Куда? — В Швейцарию. Или в Канаду. Там у меня есть люди, счета, дома. Ты будешь там жить, пока я не выйду. Родишь. И тогда… Он не договорил. Потому что не знал, что будет тогда. Знал только, что сейчас он бессилен. Что его империя, его деньги, его власть — всё это ничего не значило, когда за дверью стояли конвоиры, а на запястьях — невидимые наручники. — Я хочу остаться с тобой, — прошептала она. — Я не хочу уезжать. Хочу быть рядом, когда ты выйдешь. Хочу, чтобы ты увидел, как он растёт. — Нельзя, — отрезал он. — Это слишком опасно. Ты останешься здесь — тебя убьют. Или используют как заложницу. Я не могу рисковать. Она хотела спорить, но он прижал палец к её губам. — Не сейчас, — сказал он. — Сейчас просто дай мне обнять тебя. И подумать. Завтра Соён всё организует. Они стояли так долго, обнявшись, посреди разгромленной комнаты, пока её дыхание не выровнялось, а слёзы не перестали течь. Потом он поднял её на руки, отнёс на кровать, укрыл одеялом. — Отдыхай, — сказал он. — Ты должна беречь себя. — А ты? — Я тоже отдохну. Рядом с тобой. Он лёг рядом, обнял её со спины, положив руку на живот. И так они пролежали остаток дня — молча, слушая, как внутри неё шевелится маленькая жизнь. Он не говорил больше о Швейцарии, об аборте, о страхах. Он просто был рядом. И этого было достаточно. На следующий день, когда она уехала, он позвонил Соёну. — Найди лучшую клинику в Швейцарии, — сказал он, и его голос был ледяным. — И лучшего врача. Она беременна. Нужно, чтобы всё прошло безопасно. — Хозяин, вы хотите… — начал Соён, но Чонгук перебил. — Я хочу, чтобы она была жива. И ребёнок тоже, если она решит оставить. Но сейчас… сейчас главное — вывезти её отсюда. Подальше от моих врагов. Найди место. И людей, которым можно доверять. — Будет сделано. Чонгук повесил трубку и уставился в потолок камеры. Внутри всё горело — от любви, от страха, от бессилия. Он не хотел ребёнка. Боялся его. Но ещё больше боялся потерять её. А если она уедет — не потеряет ли её навсегда? Или, наоборот, спасёт? Он не знал. Знал только, что теперь у него есть ещё одна причина выйти на свободу. И что он сделает всё, чтобы защитить то, что принадлежит ему. Даже если для этого придётся отпустить.