Запретная терапия

Она проснулась от тепла. Не от того, которое даёт одеяло или утреннее солнце, а от живого, тяжёлого, такого родного. Кто-то обнимал её со спины, прижимая к себе, и его дыхание касалось затылка. Минджу ещё не открыла глаза, но уже знала — он. Только он пах так — кожей, табаком и чем-то опасным, что она давно перестала бояться. — Чонгук? — голос был хриплым со сна, она попыталась повернуться, но его рука, лежавшая на её талии, сжалась сильнее. — Не двигайся, — прошептал он, и она почувствовала, как его губы коснулись её плеча. — Дай посмотреть на тебя. Она замерла, боясь спугнуть этот момент. Он приподнялся на локте, и она наконец повернула голову, встречаясь с его глазами. Тёмные, горячие, с той безумной искрой, которую она так любила. Он смотрел на неё — на её лицо, на растрёпанные волосы, на губы, потрескавшиеся от бессонных ночей. И улыбался. Не насмешливо, не хищно, а по-настоящему, той редкой улыбкой, которая делала его почти нормальным. — Ты приехал, — прошептала она, не веря своим глазам. — Приехал, — подтвердил он, проводя пальцами по её щеке. — Ты спала. Я не хотел будить. Она придвинулась ближе, уткнулась носом в его грудь, вдыхая знакомый запах. Сердце колотилось где-то в горле. Она так ждала этого момента, что теперь, когда он наступил, не знала, что сказать. Слова казались лишними. — Я скучал, — сказал он, и это было всё, что нужно. Его рука скользнула ниже, по спине, по боку, задирая край ночной рубашки. Она была в простом хлопке — удобном, мягком, для кормления. Он нащупал застёжку и, не спросив, расстегнул ткань, обнажая грудь. Минджу смущённо прикрылась, но он убрал её руку. — Не прячься. Я хочу видеть. Его взгляд упал на её грудь — налившуюся, тяжёлую, с потемневшими сосками. Беременность и роды изменили её тело, сделали другим, и она боялась, что это ему не понравится. Но он смотрел с таким голодом, с таким восхищением, что страх растаял, как прошлогодний снег. — Ты стала ещё красивее, — сказал он хрипло. Он наклонился и взял сосок в рот. Не нежно, не осторожно — жадно, требовательно, как будто хотел выпить её всю. Она ахнула, выгнувшись, и её рука вцепилась в его волосы. — Чонгук, там… там молоко… — выдохнула она, смущаясь. Он не ответил. Он сосал, посасывал, прикусывал, и она чувствовала, как молоко прибывает, как грудь становится твёрже, как его язык скользит по соску, собирая сладкие капли. Он пробовал её — новую, незнакомую — и это сводило его с ума. — Сладкая, — прорычал он, отрываясь на секунду. — Ты стала сладкой. Она покраснела до корней волос. — Это молоко… — Мне нравится, — перебил он и снова припал к её груди, теперь к другой, не давая ей опомниться. Его руки были везде — гладили бока, сжимали ягодицы, задирали рубашку выше, оголяя живот, который ещё не успел полностью восстановиться после родов. Он не обращал внимания на шрамы, на растяжки, на лишнюю мягкость. Он гладил её так, будто она была самым ценным, что у него есть. — Я хочу тебя, — сказал он, и в его голосе не было просьбы. Она не сопротивлялась. Сама стащила с себя трусики, помогла ему избавиться от футболки, от штанов. Его тело было таким же — сильным, горячим, с татуировками и новыми шрамами, которые он получил в тюрьме. Она провела пальцами по одному из них, и он замер. — Не сейчас, — сказал он, перехватывая её руку. — Сначала ты. Он вошёл в неё резко, нетерпеливо, и она вскрикнула — от неожиданности, от боли, от удовольствия. Он не стал ждать, не стал нежничать. Он двигался грубо, глубоко, вбиваясь в неё снова и снова, и кровать скрипела, и её стоны смешивались с его рычанием. — Тише, — прошептал он, хотя сам не был тихим. — Ребёнок проснётся. — Не могу, — выдохнула она, вцепившись в его спину. — Ты… ты слишком… Он засмеялся — низко, гортанно, и от этого смеха она кончила. Прямо так, без предупреждения, с криком, который, наверное, разбудил бы мёртвого. Он не остановился. Продолжал двигаться, чувствуя, как она сжимается вокруг него, и это было так хорошо, что у него темнело в глазах. — Ещё, — приказал он, и она подчинилась. Второй оргазм наступил быстрее, она уже не кричала — только мычала, закусив губу, чтобы не разбудить сына. Он вытащил её руку, заставляя стонать в голос. Она кончила снова, выгибаясь дугой, и он наконец позволил себе расслабиться. Его тело напряглось, и он излился в неё с глухим, протяжным стоном, уткнувшись лицом в её шею. Они лежали, тяжело дыша, сплетённые, мокрые от пота. В комнате пахло сексом, молоком и им. Она чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её, как его рука гладит её по спине, успокаивая. — Ты стал грубее, — прошептала она, без обиды, без претензии. — Я соскучился, — ответил он, целуя её в плечо. — Терпеть не могу, когда тебя нет рядом. Она улыбнулась, придвинулась ближе. Рядом, в кроватке, заворочался сын. Чонгук напрягся, но Минджу покачала головой. — Не проснулся. Просто ворочается. Он облегчённо выдохнул и снова поцеловал её — теперь нежно, почти робко. — Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова, такие редкие, такие трудные для него, прозвучали как обещание. — И я тебя, — ответила она, чувствуя, как слёзы счастья подступают к глазам. Они лежали, обнявшись, пока солнце поднималось выше, заливая комнату золотым светом. Сын спал, и в его сне он улыбался — возможно, видел что-то хорошее. Чонгук смотрел на него и думал о том, что, может быть, у них всё получится. Не сразу. Не легко. Но получится. — Ты будешь рядом? — спросила она, как будто прочитав его мысли. — Всегда, — ответил он и поцеловал её в висок. Она закрыла глаза, чувствуя, как его рука снова тянется к её груди. — Опять? — Я не закончил, — усмехнулся он. Она засмеялась, слабо ударив его в плечо. Но не оттолкнула. Потому что это было то, ради чего она жила. Его руки, его губы, его любовь. Грубая, неправильная, но такая настоящая. И она не хотела ничего другого.