Запретная терапия

Солнце поднималось над швейцарскими холмами, и золотистый свет заливал кухню, где Минджу возилась у плиты. Она была в простом хлопковом платье, босиком, с распущенными волосами, и чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что не могла поверить, что он здесь. Вчерашняя ночь, его приезд, их близость — всё это казалось сном, слишком хорошим, чтобы быть правдой. Она взбивала яйца для омлета, когда из гостиной донесся звук — низкий, неуверенный голос Чонгука. Он что-то говорил, но не ей, а кому-то другому. Минджу улыбнулась, не оборачиваясь. Сыну. Чонгук сидел на диване, держа малыша на руках, и чувствовал себя нелепо. Трёхнедельный комочек лежал на его предплечьях, сжимая крошечные кулачки, и смотрел на него — если можно назвать взглядом этот мутный, блуждающий фокус новорождённых. Убин (они всё-таки назвали его Убином, хотя Чонгук сначала спорил) был крошечным, лёгким, и это пугало больше, чем любой враг. — Ты какой-то… маленький, — сказал Чонгук, глядя на сына. — И морщинистый. Как старичок. Убин нахмурился во сне — или показалось — и Чонгук напрягся. Не заплакал бы. Он не знал, что делать с плачущими младенцами. С врагами — знал. С подчинёнными — знал. С женщинами — знал. А с этим… с этим крошечным существом, которое было наполовину им, он терялся. Минджу оглянулась через плечо и улыбнулась. — Он не старичок. Он просто новорождённый. Все они такие. — Ты говорила, он на меня похож, — буркнул Чонгук, рассматривая круглое лицо сына, его тёмные, пока непонятного цвета волосы. — Я не был таким морщинистым. — Был, — засмеялась она. — Все были. Чонгук хмыкнул, но не обиделся. Он осторожно покачивал малыша, пытаясь вспомнить, как это делала она. Минджу качала легко, плавно, а у него получалось как-то угловато, словно он держал не ребёнка, а гранату с выдернутой чекой. — Он спит? — спросил он, боясь пошевелиться. — Угу. Но скоро проснётся, хочет есть. Готовься. Он не знал, как готовиться. Он вообще не знал, что делать с младенцем. В его мире дети были либо оружием, либо обузой. Но этот… этот был его. И когда Убин, почуяв, что его переложили с рук на руки, открыл глаза и посмотрел прямо на Чонгука, у того что-то ёкнуло внутри. Глаза у мальчика были тёмными, как у него, но смотрели они не холодно и жёстко, а по-детски открыто, доверчиво. Чонгук не выдержал этого взгляда, отвернулся к окну. — Чего ты отводишь глаза? — спросила Минджу, подходя к ним с тарелкой свежих фруктов. — Боишься? — Не боюсь, — ответил он слишком быстро, чтобы быть правдой. — Просто… он смотрит так, будто знает всё, что я сделал. Минджу села рядом, положила голову ему на плечо. — Он ничего не знает. Он знает только твой голос, тепло твоих рук и то, что ты его папа. — Папа, — повторил Чонгук, и слово прозвучало чужеродно. — Странно звучит. — Привыкнешь. Убин заворочался, наморщил носик и издал жалобный писк. Чонгук замер, глядя на сына с ужасом. Минджу рассмеялась и забрала малыша себе на руки. — Он голоден. Сейчас покормлю, а ты пока смотри. Она расстегнула платье, приложила Убина к груди, и тот сразу замолчал, жадно припав к соску. Чонгук смотрел на эту сцену — на жену, кормящую его сына, — и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Он подумал о том, сколько всего пропустил. Как она была одна в родзале, как боялась, как плакала. И клятву дал себе: больше никогда. — Дай мне его, — сказал он, протягивая руки. Минджу удивлённо подняла бровь. — Он ест. — Я подержу, когда поест. Она закончила кормление, постучала малыша по спинке, чтобы тот отрыгнул воздух, и передала Чонгуку. На этот раз он держал сына увереннее. Убин был сытым, сонным, с молоком на губах. Он зевнул, и Чонгук вдруг подумал, что никогда не видел ничего милее. — Он улыбнулся, — сказал Чонгук, и в его голосе было удивление. — Это не улыбка, это газы, — поправила Минджу. — Но когда-нибудь будет и улыбка. — Когда? — Месяцев через два-три. Будет тебе улыбаться, и ты растаешь. Чонгук фыркнул, но не стал спорить. Он осторожно погладил сына по щеке — мягкой, бархатистой, пахнущей молоком. Убин повернул голову на его палец, и Чонгук замер, боясь дышать. — Он меня узнаёт? — спросил он. — Запах твой знает. Голос. Ты с ним разговаривал по телефону, помнишь? Он помнил. Как шептал в трубку, когда она подносила телефон к животу, а потом к уху новорождённого. Говорил глупости — «Расти большим, будь сильным, слушайся маму». И надеялся, что сын не услышит в его голосе страха. — Покажи мне, как его купать, — попросил он вдруг. Минджу удивилась ещё больше. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Я должен научиться. Ты не справишься одна. Она хотела сказать, что справляется, и неплохо, но увидела его глаза — серьёзные, почти умоляющие — и кивнула. Они пошли в ванную, где стояла маленькая пластиковая ванночка. Минджу показала, как проверять температуру воды, как поддерживать головку, как мыть складочки. Чонгук делал всё осторожно, почти благоговейно, а Убин, который обычно орал во время купания, на удивление молчал — только хмурился и сжимал кулачки. — Ему нравится, — сказала Минджу. — Или он просто боится тебя. — Пусть боится, — усмехнулся Чонгук. — Тогда будет слушаться. Она шлёпнула его по плечу. — Не надо, чтобы он боялся. Он должен тебя уважать и любить. А бояться — не надо. Чонгук задумался. Любить. Его. Монстра, убийцу, наркоторговца. Может ли ребёнок любить такого отца? Или вырастет и возненавидит? Он не знал. Но знал, что попытается. Ради неё. Ради сына. Ради себя самого. После купания они уложили Убина в кроватку, и он, наконец, уснул — по-настоящему, без писка и вздрагиваний. Чонгук стоял над ним, смотрел на его личико, на крошечные пальцы, на тёмную макушку. И думал о том, что, возможно, в этом и есть смысл. Не в деньгах, не во власти, не в крови. В этом. В маленьком человеке, который ничего не знает о мире и ждёт, что мир будет добр к нему. И что отец защитит. — Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь к Минджу. — Что родила его. Что не послушалась меня. Она подошла, обняла со спины. — Ты бы сам пожалел, если бы я послушалась. — Знаю, — он накрыл её руки своими. — Поэтому и благодарю. Они стояли так, глядя на спящего сына, и в этой тишине было больше жизни, чем в любой из прожитых им ранее битв. Солнце поднялось выше, заливая комнату светом, а они всё стояли, боясь пошевелиться, боясь разрушить это хрупкое, бесценное мгновение. — Чонгук? — позвала она. — Ммм? — Я люблю тебя. — И я тебя, котёнок. Он повернулся, поцеловал её, и в этом поцелуе было обещание. Не лёгкой жизни — такой у них не будет никогда. Но быть вместе. Всегда. Даже когда мир рушится. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что сил больше нет. Потому что теперь у них есть он — маленький, морщинистый, с кулачками, похожий на старичка. Их сын. Их семья. То, ради чего стоит жить. И убивать. И возвращаться из тюрьмы. И верить в чудо.