Запретная терапия

Тело Минджу перевезли в Корею. Это было её последнее желание, которое она когда-то обронила в разговоре с Чонгуком — «Если я умру, хочу быть рядом с мамой». Он не забыл. Он никогда не забывал её слов, даже тех, что она произносила в полусне, даже тех, что, казалось, не имели значения. Эта просьба стала для него священной. Чонгук организовал перелёт частным самолётом. Гроб из белого дерева с золотыми ручками стоял в грузовом отсеке, и он несколько раз заходил туда во время полёта — просто постоять рядом, коснуться рукой холодного дерева, прошептать что-то, что не мог сказать при людях. Убин был с няней в отдельном салоне, спал, ничего не понимая. Ему было всего несколько недель. Он не знал, что его мама больше не придёт, не возьмёт на руки, не споёт колыбельную. Это знание Чонгук нёс в себе, как камень на шее. Похороны назначили в Сеуле, на кладбище, где покоились её предки. Чонгук хотел, чтобы она была рядом с теми, кто любил её. Он знал, что мать Минджу, Ким Ёнсук, живёт в Сеуле (после последней встречи с Минджу перебралась в Сеул) и она должна быть здесь. Она должна проститься с дочерью. Это было единственное, что он мог сделать для неё. Утро похорон было серым и холодным. Дождь, казалось, следовал за ними через полмира. Чонгук стоял у входа на кладбище, держа на руках Убина, закутанного в тёплое одеяльце. Малыш мирно спал, не чувствуя холода, не зная горя. Рядом с Чонгуком — Соён, его люди, несколько старых знакомых, которые пришли отдать последний долг. И мать Минджу. Она приехала на такси, одна, в чёрном платке и старом пальто. Её лицо было бледным, глаза опухли от слёз, но в них горела такая сталь, что Чонгук невольно отвёл взгляд. Она прошла мимо него, даже не взглянув, и остановилась у гроба. Долго стояла молча, положив руку на белое дерево. Потом заговорила — тихо, но так, что слышали все. — Ты всегда была моей маленькой девочкой, — сказала она, и в её голосе дрожали слёзы. — Ты родилась такой крошечной, что я боялась дышать. Ты была такой тёплой, такой живой. Ты выросла, стала врачом, начала помогать людям. Я гордилась тобой. Я знала, что ты сможешь всё. Даже когда ты уехала в Сеул, я знала — ты справишься. Но я не знала, что ты встретишь его. Она повернулась и посмотрела на Чонгука. В её взгляде была ненависть, смешанная с болью, с отчаянием, с чем-то, что он не мог прочитать. — Ты забрал её у меня, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты забрал мою девочку. Ты думал, что любишь её, но ты не умеешь любить. Ты умеешь только брать, только разрушать. Ты убил её своей любовью. Чонгук молчал. Он не мог возразить. Она была права. Мать Минджу перевела взгляд на Убина, который спал у него на руках. Её лицо дрогнуло, и она протянула руки. — Дай мне его, — сказала она. — Я хочу увидеть внука. Чонгук не колебался. Он осторожно передал малыша, и Ёнсук прижала его к груди, заплакала, качая его в такт своим рыданиям. — Он похож на неё, — прошептала она. — Те же глаза. Та же улыбка. Только волосы тёмные, как у тебя. Но в нём — её душа. Я вижу. Я чувствую. Она долго стояла, прижимая к себе внука, и слёзы текли по её щекам. Убин проснулся, заворочался, но не заплакал. Он смотрел на свою бабушку своими тёмными глазами, и казалось, что он тоже что-то понимает. Или просто чувствует тепло, которого так не хватало в последние дни. Чонгук стоял в стороне, не мешая. Он видел, как мать Минджу прощается с дочерью, как она прижимает к себе Убина, как её губы шепчут молитвы. Он хотел подойти, обнять её, сказать, что она не одна, что он будет заботиться о внуке, что он сделает всё, чтобы Убин вырос счастливым. Но он не мог. Слова застревали в горле. Когда гроб начали опускать в могилу, Ёнсук закричала. Она пыталась броситься за ним, но Чонгук поймал её за плечи, удержал, прижал к себе. Она билась в его руках, кричала, плакала, проклинала его и себя, и весь мир, который забрал у неё дочь. — Пусти! — кричала она. — Это моя дочь! МОЯ! — Я не могу, — прошептал он, и его голос дрожал. — Вы нужны Убину. Он не должен потерять ещё и вас. Пожалуйста. Она обмякла, уткнулась лицом в его грудь и разрыдалась. Чонгук стоял, обнимая её, чувствуя, как её горе передаётся ему, как оно заполняет пустоту внутри. — Я не прощу тебя, — прошептала она, когда её рыдания стихли. — Никогда. Но я буду жить ради него. Ради Убина. — Я знаю, — ответил он. — Я не прошу прощения. Я прошу только об одном — позвольте мне помочь вам. Позвольте мне заботиться о вас. Это то, чего хотела бы она. Ёнсук подняла на него глаза, и в них уже не было ненависти. Только усталость и бесконечная печаль. — Хорошо, — сказала она. — Но не для тебя. Для неё. Похороны закончились, и люди начали расходиться. Чонгук стоял у свежей могилы, глядя на фотографию Минджу, улыбающуюся ему с чёрной рамки. Она была такой живой, такой настоящей. Он прикоснулся пальцами к стеклу, и в его душе что-то оборвалось. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И я буду любить тебя всегда. Ты будешь жить в наших сердцах. В сердце Убина. В моём. Мы будем помнить тебя, пока живы. Мать Минджу стояла рядом, держа Убина на руках. Она смотрела на могилу и молчала. Потом повернулась к Чонгуку. — Я хочу, чтобы он знал о своей матери, — сказала она. — Когда вырастет. Хочу, чтобы он знал, какой она была. Доброй, сильной, любящей. Не прячь её от него. — Я не буду прятать, — ответил Чонгук. — Я расскажу ему всё. Каждую историю, каждую улыбку. Она будет жить в его памяти, как жила в моей. Ёнсук кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то — может быть, надежда. Или просто усталое согласие. — Поехали домой, — сказала она. — Я хочу увидеть, где он будет расти. Чонгук помог ей сесть в машину, и они поехали домой. В дом, где когда-то Минджу ждала его, где она плакала и смеялась. Теперь там было пусто. Но они будут жить в этой пустоте, заполняя её воспоминаниями и любовью, которая не умирает. Ночью, когда Убин уснул, Чонгук остался один в комнате, пахнущей её духами. Он сидел у окна, глядя на звёзды, и шептал её имя. — Минджу, — говорил он. — Ты знаешь, я всегда буду помнить тебя. Ты была моим светом, моей жизнью, моей душой. И я сделаю всё, чтобы наш сын вырос достойным тебя. Я обещаю. И звёзды, казалось, мерцали в ответ, как её глаза, улыбающиеся ему с небес.