Запретная терапия

Вена встретила Чонгука серым, промозглым утром, когда небо висело низко, а мелкий дождь, как слезы, стекал по стеклам лимузина. Он сидел на заднем сиденье, барабаня пальцами по колену, и чувствовал странную, давящую тревогу, которая не отпускала его с того самого момента, как он переступил порог дома. Что-то было не так. Он не знал, что именно — просто чувствовал кожей, нутром, тем шестым чувством, которое не раз спасало ему жизнь. — Соён, — сказал он, не глядя на помощника. — Свяжись с охраной в Швейцарии. Пусть доложат, что всё в порядке. — Хозяин, мы уже связались, — ответил Соён, и в его голосе было спокойствие, которое Чонгук ненавидел. — Всё тихо. Госпожа Минджу с сыном, охрана на месте. Никаких подозрительных движений. Чонгук кивнул, но тревога не ушла. Она сверлила мозг, как заноза, которую нельзя вытащить. — Усилить охрану, — приказал он. — Вдвое. И пусть проверят все подъезды. — Будет сделано, — Соён уже набирал номер, отдавал распоряжения. Машина въехала на территорию старого склада на окраине Вены — такого же, как в Цюрихе, только больше и мрачнее. Здесь пахло сыростью, ржавчиной и гарью. Внутри, за длинным столом, уже ждали Мазур и его люди — те же свиные глазки, та же масляная улыбка. — Чон-сан, рад видеть, что вы не опоздали, — сказал поляк, разливая виски. — Садитесь, поговорим по-хорошему. Чонгук сел, не прикасаясь к напитку. Внутри всё кипело, но лицо оставалось спокойным, непроницаемым. — Говори, — коротко бросил он. — У меня мало времени. — Как всегда деловой, — Мазур усмехнулся. — Но сегодня я хотел бы обсудить не балканы. Я хотел бы обсудить вас. Вашу семью. Вашу женщину, которую вы так прячете в Швейцарии. Чонгук замер. Его руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки. — Что ты знаешь о моей семье? — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Всё, — Мазур откинулся на спинку стула, растягивая слова, как наслаждение. — Я знаю, что она родила вам сына. Чон Убин, кажется? Хорошее имя. Крепкое. Жаль, что он вырастет без матери. В комнате повисла тишина. Чонгук медленно поднялся, и его люди за его спиной напряглись. — Что ты сказал? — Я сказал, — Мазур тоже встал, его улыбка стала шире, — что ваша женщина уже мертва. Это была уловка, Чон-сан. Вы повелись. Вы уехали, а мои люди пошли в дом, где она пряталась с вашим отродьем. К этому моменту они уже закончили. Чонгук не поверил. Не мог поверить. Он посмотрел на Соёна, но тот уже трясущимися руками доставал телефон, набирал номер охраны. Тишина. Короткие гудки. Никто не отвечал. — Хозяин... — начал Соён, но Чонгук уже не слышал. Внутри него взорвалось что-то тёмное, всепоглощающее, то, чему не было названия. Ярость? Боль? Отчаяние? Всё вместе. Он выхватил пистолет, но Мазур уже смеялся, глядя ему в глаза. — Вы не сможете меня убить, Чон-сан. Если я умру, информация о вашем сыне попадёт к другим. Все ваши враги узнают, где он. Он будет жить, пока вы будете жить. Но он умрёт, если я умру. Чонгук смотрел на него. На его свиные глазки, на его масляную улыбку. И понял — он уже проиграл. Он уехал. Он оставил её. И она умерла. — Ты врёшь, — сказал он, и его голос был пустым, чужим. — Проверьте, — Мазур кивнул на телефон Соёна. — Позвоните. Убедитесь. Соён набрал номер. Тишина. Потом короткие гудки. Никто не отвечал. Он перезвонил начальнику охраны — та же история. Он позвонил няне — молчание. — Хозяин, — выдохнул Соён, и его лицо было белым как мел. — Никто не отвечает. Чонгук закрыл глаза. Внутри него что-то сломалось, оборвалось, перестало существовать. И на смену этому пришла ясность. Холодная, ледяная ясность. Он открыл глаза, посмотрел на Мазура и улыбнулся. — Ты думаешь, что победил? — спросил он, и его голос был спокойным, почти безразличным. — Ты думаешь, что, убив её, ты сломаешь меня? — Я знаю, что сломал, — ответил Мазур. — Вы будете думать о ней каждую секунду. О том, как она умирала. О том, как её убили. А я буду жить, зная, что это я сделал. Чонгук шагнул к нему. Мазур отступил, но не испугался — он знал, что Чонгук не сможет его убить. Не сейчас. Не с этим знанием. Он ошибся. Чонгук выстрелил — не в голову, не в грудь, а в колено. Мазур закричал, упал, схватившись за ногу. Его люди выхватили оружие, но люди Чонгука уже были наготове, и за мгновение помещение заполнилось выстрелами. Телохранители Мазура упали один за другим, кто-то пытался бежать, но их догоняли, добивали, не оставляя шансов. — Ты думал, что я не убью тебя, потому что ты нужен мне живым? — Чонгук подошёл к Мазуру, который корчился на полу в луже крови. — Ты ошибся. Он приставил дуло пистолета ко лбу поляка. Тот смотрел на него с ужасом, потому что понял — Чонгук действительно не боится. Ему больше нечего терять. — Ты должен… ты должен знать, где ваш сын, — прохрипел Мазур. — Только я знаю… Чонгук нажал на курок. Мазур дёрнулся и замер. Его глаза, распахнутые от ужаса, смотрели в пустоту, а кровь тонкой струйкой потекла по виску, смешиваясь с грязью на полу. Чонгук смотрел на него секунду, другую, и всё, что он видел в этой пустоте — это лицо Минджу. Её глаза, полные любви, которые он больше никогда не увидит. Её улыбку, которую он больше никогда не почувствует на своих губах. Её руки, которые больше никогда не обнимут его. Он убрал пистолет и пошёл к выходу, не оглядываясь. Соён догнал его у машины. — Хозяин, — начал он, но Чонгук перебил его. — В Швейцарию. Сейчас. — Но мы не знаем, жива ли она… — Я знаю, — Чонгук сел в машину. — Она жива. Она должна быть жива. Поехали. --- В Швейцарии всё было кончено. Дом стоял с выбитыми окнами и следами борьбы. Внутри пахло гарью и кровью. Чонгук вошёл в гостиную и замер. На полу лежали его люди — те, кто должен был охранять её. Все мертвы. А она лежала в углу, прикрыв собой кроватку, пустую. Убин исчез. Няня исчезла. Но она была здесь. Она лежала неподвижно, и её глаза смотрели в потолок. Чонгук упал на колени рядом с ней. Его руки дрожали, когда он коснулся её лица — ещё тёплого, но уже безжизненного. — Минджу, — прошептал он, и это было не имя, а молитва. — Открой глаза. Пожалуйста, открой глаза. Она не отвечала. Её губы были приоткрыты, и на них застыла улыбка — та самая, с которой она смотрела на него в последнюю ночь. Она улыбалась ему даже в смерти. Чонгук не плакал. Он не мог. Внутри была пустота, такая огромная, что она поглотила всё — горе, ярость, отчаяние. Только пустота и тишина. Он прижал её к себе, обнял, и сидел так, пока солнце садилось за горизонт, пока темнота окутывала комнату, пока мир переставал существовать. Она умерла. Его котёнок. Его Минджу. Та, которую он любил больше жизни. И он убил бы виновных снова. И снова. И снова. Но это не вернуло бы её. Потому что она была мертва. И мир без неё стал пустым и холодным, как эта комната. Как его сердце. --- Где-то в другом месте, в доме няни, маленький Убин спал, не зная, что его мамы больше нет. Что его отец держит её тело и шепчет ей прощальные слова. Что мир рухнул, и на его руинах будет выстроено что-то новое — тёмное, мрачное, лишённое света. Но это будет позже. А пока Чонгук сидел на полу и держал её, и его слёзы падали на её лицо, смешиваясь с кровью, которая уже застыла. — Я люблю тебя, — прошептал он в последний раз. И в ответ — тишина.