«Золото и пепел...»

*** Антон не любил подобные сборища, но иногда нужно было показываться в «правильных» домах. Этот вечер был именно таким: закрытая вечеринка у его старого знакомого — из тех, кого проще называть другом, чем объяснять, почему до сих пор поддерживаешь отношения. Дом был просторным, наполненным светом и голосами. В зале играли джазовые импровизации, кто-то смеялся, кто-то спорил о картинах, висящих на стенах. Всё выглядело как тщательно подготовленная творческая постановка: вино, разговоры о творчестве, усталые взгляды тех, кто слишком много видел и хотел казаться вечно молодым. Шастун вошёл, обменялся дежурными рукопожатиями, отпил из бокала. Он собирался провести здесь пару часов — ради приличия. Но уже через несколько минут его взгляд зацепился за фигуру в углу. У мольберта, среди толпы, сидел Арсений. Он был одет просто — белая кофта, закатанные рукава, волосы чуть растрёпаны. Перед ним — пачка листов, карандаш, и очередь людей, желающих «быстрый портрет». На самом деле, каждый его набросок был больше, чем портрет, в нескольких штрихах угадывалась суть человека, уязвимость или гордость, что-то, что не скроешь. Парень остановился. Его «друг» что-то говорил рядом, но он уже не слышал. Внутри мелькнула та же странная смесь раздражения и притяжения. *** Антон подошёл ближе. Попов поднял глаза только тогда, когда закончил рисунок молодой девушки в красном платье . Его взгляд скользнул по Шастуну — спокойный, почти равнодушный. — Ты тоже здесь? — Мужчина произнёс тихо, с легкой усмешкой. — Похоже, — ответил парень, чуть прищурившись. — А ты... работаешь на публику? — Можно так сказать. — Арсений откинул лист в сторону, беря новый. — Для них это игра. Для меня — способ купить краски и холсты. Антон опустил взгляд на портрет. В линиях было что-то острое, будто художник видел человека глубже, чем следовало. — Они даже не понимают, что ты им оставляешь. — А мне и не нужно, чтобы понимали. — Попов пожал плечами. — Пусть думают, что это лёгкий сувенир с вечеринки. Шастун шагнул ближе, почти наклонился. — Но ведь ты смотришь на них так, будто раздеваешь. Ты понял в каком смысле. — А разве это плохо? По крайней мере, я не делаю вид, что интересуюсь их словами. Мужчина взял чистый лист и посмотрел на парня. — Сядешь? Тот нахмурился. — Меня? — Почему нет? Сегодня все хотят увидеть себя на бумаге. Интересно, каким захочешь быть ты. Антон опустился в кресло напротив. Толпа вокруг смеялась, играла музыка, но всё это стало размытым фоном. Карандаш заскользил по бумаге. Арсений не спешил, смотрел внимательно, слишком внимательно. Его взгляд будто проходил сквозь самого Шастуна. — Ты снова ищешь повод подойти, — тихо сказал он, не отрываясь от работы. — А если так? — Тогда скажи честно, чего именно ищешь. — Любопытство. — Хм. — Попов чуть прищурился. — Любопытство лечится. Обычно быстро. — Может, это болезнь. — Тогда держись подальше. — Голос мужчины был ровным, но взгляд на мгновение смягчился. — Ты всегда ставишь стены, — заметил парень. — А ты всегда хочешь их рушить, не спросив, зачем они стоят. Антон замолчал. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Арсений перевернул лист и протянул ему. Шастун взял рисунок и нахмурился. — Это не я. На бумаге был парень, похожий на него, но с другим выражением лица. Усталое спокойствие, опущенные плечи, взгляд, в котором читалось — одиночество. — Ты так не выглядишь, но так прячешься. Антон сжал лист. — Ты слишком многое видишь. — Это моя работа. — Попов улыбнулся коротко, устало. — Смотри глубже, чем люди хотят. Шастун хотел что-то ответить, но зазвучала музыка громче, кто-то окликнул мужчину, прося новый портрет. Тот лишь развёл руками, мол, долг зовёт. Перень поднялся. — Завтра, — сказал он негромко, наклоняясь ближе. — Приходи завтра. — Куда? — Туда, где будем только мы. Арсений не ответил сразу. Лишь улыбнулся — так, что невозможно было понять, согласен он или насмехается. — Посмотрим, — наконец произнёс он и снова взял карандаш. Антон ушёл в толпу. Но взгляд его всё время возвращался в угол, туда, где Попов сидел и рисовал. А мужчина, склонившись над очередным портретом, поймал себя на том, что слышит музыку только наполовину. Остальная половина его внимания — всё ещё за тем, кто ушёл. *** Арсений долго думал. После вечеринки, после странного портрета и фразы Антона — «приходи завтра» — он вернулся в свою маленькую мастерскую, где пахло красками и старыми кистями. Он ходил по комнате, трогал стопку не распроданных рисунков, смотрел на пустые банки для красок. Деньги кончались. Впереди — выставка, если повезёт, но времени и материалов не хватало. И вместе с этим в голове постоянно звучал голос Шастуна. Приглашение было простым, почти дерзким. Но не обещало лёгкости. Прийти означало шагнуть в чужую территорию, туда, где Попов рисковал оказаться зависимым. На следующий день он всё же пошёл. *** Мужчина вошёл внутрь дома с лёгкостью, потому что двери были открыты, будто ждали именно его, хотя не будто, а точно. Его сразу обдало запахом кофе и дерева. Дом был одновременно современным и холодным, слишком чистые линии, слишком много пространства, где человек будто растворялся. Парень встретил его в холле, без привычного окружения гостей. — Ты пришёл, — сказал он, и в голосе было облегчение. — Я обещал подумать. — Арсений оглянулся. — И подумал. — Это уже победа. Хочешь кофе? Или вино? — Кофе. — Попов снял куртку, но остался стоять, будто не решался пройти дальше. Шастун жестом пригласил его в гостиную. Стеклянный стол, книги, картина на стене, именно та, которою рисовал мужчина. — Зачем ты позвал меня? — Арсений сел на край дивана, не откидываясь. Парень подал ему чашку. — Хотел, чтобы мы поговорили без лишних глаз. Там, на вечеринке, вокруг слишком много посторонних. — А здесь? Здесь я должен чувствовать себя кем? Антон задумался. — Гостем. Художником. Может быть... собеседником. — Не больше? — Попов сделал глоток. — Ты ведь хотел предложить мне контракт. Шастун улыбнулся и сел напротив. — Я не скрываю. У тебя талант, но у тебя нет условий, чтобы работать свободно. У меня — есть условия. И я хочу их тебе дать. — В обмен на что? — В обмен на то, что ты будешь рядом. Не прислугой. Просто здесь. В мастерской, которую я тебе отвёл бы. — Это опасно, — сказал мужчина после паузы. — Слишком похоже на покупку. — Я не хочу тебя покупать. — Парень подался вперёд. — Но я хочу, чтобы ты перестал бороться с пустыми банками и дешёвыми холстами. Арсений смотрел на него долго. — Ты привык, что люди соглашаются. — Я привык, что люди скрывают, чего хотят, а потом жалуются. Но ты другой. — Другой? — В голосе Попова была ирония. — Ты видишь меня романтическим героем? — Я вижу тебя человеком, который умеет смотреть правде в глаза. Даже если она неприятная. — А если эта правда — ты сам? Антон замолчал. Их взгляды встретились. Между ними снова возникло напряжение, то самое, что на вечеринке пряталось за смехом толпы. — Ты боишься близости, — сказал Шастун тихо. — Я боюсь зависимости. — Мужчина резко поднялся. — Ты не понимаешь разницы? Парень тоже встал с места. — Я хочу, чтобы ты остался не потому, что я могу оплатить твои краски. А потому, что мне интересно быть рядом с тобой. Эти слова прозвучали слишком искренне. Арсений чуть отступил, словно защищаясь. — Интерес — не причина. Это мимолётно. — Не уверен. — Антон усмехнулся, но в голосе звучала усталость. — Уже не мимолётно. Они замолчали. В доме было тихо, слышался только шум города за окнами. Попов отвернулся, посмотрел в сторону панорамного окна: — Я согласен. Но с условием. — С каким? — Я прихожу как художник. Я живу в мастерской. Я не обязан быть твоим развлечением. — Хорошо. — Посмотрим, выдержишь ли ты свои слова. Шастун улыбнулся краем губ. — Я умею держать обещания. Они больше не говорили. Мужчина забрал куртку, собираясь уйти, но задержался у двери. Он хотел сказать что-то ещё, но промолчал. Только взгляд — внимательный, слишком долгий — задержался на парне. Антон остался в гостиной, держа в руках чашку, из которой уже остыл кофе. Он понял, это соглашение — не сделка, а начало игры, в которой правила будут меняться с каждым шагом. А Арсений, выйдя на улицу, вдруг заметил, что дышит быстрее. И понял, что с нетерпением ждёт завтрашнего дня.