«Золото и пепел...»

*** Утро, наступившее после их обрывающего разговора, словно хранило следы. Дом стал другим: каждый звук звучал слишком громко, каждая пауза была наполнена чем-то недосказанным. Арсений ходил мягко, тихо — будто боялся потревожить хрупкое равновесие. Антон, наоборот, стал резче: он держался собранно, но в каждом движении чувствовалось внутреннее напряжение. Они избегали прямых взглядов, но постоянно оказывались слишком близко — в дверных проёмах, на кухне, в коридоре. И каждый раз их плечи едва касались, будто случайно, но случайность была такой идеальной, что казалась постановочной. Что-то началось. Но никто из них не произнёс этого. *** Парень с утра уехал «по делам». Это всегда означало встречи с людьми, с которыми он не хотел иметь дело, но не мог отказаться. Он покинул дом как беглец — слишком быстро, без обычной размеренности. Мужчина остался один. Он ходил по комнатам, словно примерял пространство заново. Смотрел на свет, на пустые кресла, на большие окна, через которые видно было серое ноябрьское небо. В мастерской пахло растворителем и свежей холстом. Он пытался рисовать... ...не получалось. Мазки ложились тяжёлыми, неуверенными. Краска густела. Композиция рушилась. Его руки, всегда уверенные, дрожали едва заметно. — Сука... — выдохнул Арсений и отбросил кисть. Она упала на стол, оставив чёрную линию, похожую на рану. Он ненавидел свою слабость. Но ещё больше он ненавидел то, что причину видит так отчётливо: Шастун. Точнее — то, что происходит между ними, не оформленное, не обозначенное, но тянущее сильнее любого решения. Он вышел в сад, постоял на холодном воздухе. Дышать стало легче. Надо поговорить. Или не надо.... Или надо убежать. Он не знал... *** Дверь хлопнула около четырёх вечера. Антон вошёл усталый, выбитый из равновесия. Но, увидев, что Попова сидит на кухне, он замер. Не ожидал его застать здесь — так спокойно, так близко. — Ты дома, — сказал он тихо. — Хорошо. Парень снял пальто, повесил его, не отводя глаз. Словно проверял: не исчезнет ли картина, если он моргнёт. — Ты хотел, чтобы я ушёл? — спросил Арсений. — Нет. — пауза. — Я хотел... чтобы ты был. Мужчина отвёл взгляд. Он наливал себе кофе, но рука едва заметно дрогнула. Кофе пролился на стол. Тот мгновенно подошёл ближе, взял его за запястье. — Ты весь день... — он поднял глаза на Попова, — ...нервничаешь. — А ты нет? — тихо, почти грубо бросил он. — Я? — Шастун усмехнулся. — Я пытаюсь не разрушить то, что ещё не началось. Вместо ответа — тишина. Арсений медленно высвободил руку. — Нам нужно границы. Ты и я... мы слишком близко, чтобы оставаться... разумными. — Разумными? — он сделал шаг вперёд. — Ты хочешь быть разумным? — Я хочу не потерять себя. — А меня ты потерять не боишься? Мужчина резко поднял взгляд. Их глаза встретились. — Я не... Он замолчал. По лицу пробежала тень. — Не надо спрашивать то, на что я не могу ответить. — Тогда скажи, что я ошибаюсь. — Антон... — Скажи, что не чувствуешь ничего. — Замолчи. И это звучало как признание. Они стояли слишком близко — снова. Между ними оставалось расстояние ладони. И чувствовалось всё: тепло, дыхание, невысказанное. Попов выдохнул первым. — Ты сводишь меня с ума. — Хорошо, — шепнул парень. — Значит, мы в равных условиях. Тот отвернулся. Резко, будто опасался, что шаг — и он сделает то, что не решил. — Я пойду работать. — Я пойду за тобой. — Шасту... — Что? — Не делай мне хуже. — Я не делаю. Я просто рядом. — Вот именно. — Он усмехнулся без улыбки. — Иногда это самое страшное. И ушёл. Но Антон последовал за ним. Не чтобы давить. Чтобы не терять нить. *** В мастерской пахло маслом и красками, как обычно. Свет ламп делал пространство тёплым и чуть золотистым. Арсений сел, взял чистый холст, но не мог начать. Антон стоял позади, молча, наблюдая. — Не смотри. — Почему? — Ты заставляешь меня думать. — Это плохо? — Художнику вредно думать. Надо чувствовать. Тот подошёл ближе и положил руку ему на плечо. — Тогда почувствуй. Мужчина резко поднялся, будто обжёгся. Встал лицом к парню, слишком близко. — Ты играешь. — Я живу. — Ты не понимаешь. Если я один раз... позволю себе... — он запнулся, не находя слов, — это не будет просто так. — А я прошу «просто так»? — Нет. Ты просишь всё. Шастун молчал секунду. А потом тихо сказал: — Да. И это прозвучало как признание. И как вызов. И как капитуляция одновременно. *** Около девяти вечера в доме раздался звонок. Антон вздрогнул. — Кто это? — спросил Попов. — Не знаю. — Он нахмурился. — Я никого не жду. Антон подошёл к окну. Во дворе стояла машина, которую он узнал, и узнал бы из тысячи. Холодок пробежал по спине. — Это... нехорошо. — Что? Кто там? — Человек, с которым я не хочу, чтобы ты встречался. — Звучит ободряюще, — сухо сказал Арсений. Звонок повторился — настойчивее. Парень прошёл к двери, но не открывал. Сделал жест мужчине: — Спрячься. Серьёзно. Это не шутка. — Я не... — Арсений. — Тот посмотрел прямо. — Просто сделай, как я говорю. Один раз. Тон был таким, что спорить было невозможно. Попов кивнул. — Куда? — Сюда. Шастун открыл дверцу большого встроенного шкафа в коридоре. Полутёмный, узкий, полный его вещей — почти тесная нора. Он замер. — Серьёзно? — Да. Внутрь. — А ты? — Со мной туда будет тише. И я хочу знать, что ты... в безопасности. Арсений не стал возражать. Он вошёл в шкаф, Антон — за ним. Дверца закрылась. *** Темнота. Тёплая, тесная, сложная. Они стояли вплотную. Так близко, что дыхание смешивалось, руки соприкасались, плечи упирались друг в друга. Мужчина прошептал: — Это безумие. — Возможно. — Антон... мы слишком близко. — Знаю. Он сказал это не оправдываясь — утверждая. Снаружи раздались голоса. Чужие. Жёсткие. «Антон Андреевич, открой. Нам надо поговорить.» Парень выдохнул, и тёплый воздух коснулся шеи Попова. — Ты дрожишь, — сказал он почти неслышно. — Потому что... — Шастун замолчал. — Потому что ты рядом. В темноте Арсений сжал кулаки. Но не отстранился. Голоса за дверь стали громче. Антон почти коснулся лбом его лба. — Тш-ш... — прошептал он. — Не бойся. Мужчина не знал, к кому эти слова — к нему или к парню. Возможно — к обоим. Дверь в дом открыли силой. Кто-то вошёл. Шаги. Шастун прижал Попова ближе, будто закрывая собой. И в этот момент, в этой невозможной тишине, в этом темном шкафу, где двое мужчин стояли так близко, как никогда — произошло что-то, что уже нельзя было откатить назад. — Если мы выберемся отсюда живыми... поговорим. — Я буду ждать. И впервые — не соврал.