Цветок камелии

Аглая проснулась на второй день с чётким ощущением времени. Год назад — это уже не было гипотезой, страхом или чудом. Это было фактом, проверенным бессонной ночью, перечнем дат, разговором со служанкой и привычным звоном утренних колоколов, которые в прошлой жизни звучали совсем иначе — потому что тогда она уже была приговорена. Первый день она потратила на то, чтобы принять. Второй — на то, чтобы решить. План оказался удивительно простым, почти наивным. Настолько, что Аглая сначала даже усомнилась в себе: неужели всё действительно можно было решить без крови, без интриг, без смертей? Если убрать причину — исчезнет следствие. В прошлой жизни она стояла между Мирабелль и Элионом. Стояла упорно, принципиально, даже тогда, когда всем — включая её саму — было ясно, что это место ей не принадлежит. Она держалась за помолвку как за последнюю гарантию смысла, не понимая, что именно она превращает её в мишень. Теперь всё выглядело иначе. Разорвать помолвку раньше. Спокойно. Без обвинений и публичных сцен. Если она уйдёт сама — Мирабелль не станет её убирать. Не будет нужды. Не будет ревности, доведённой до отчаяния. Не будет мысли о том, что Аглая — угроза. Это казалось почти гуманным. Аглая не испытывала к сестре любви, но и ненависти пока не было. Только усталость и холодное понимание: Мирабелль всегда хотела быть на её месте. И в прошлой жизни она этого добилась — просто слишком поздно, чтобы Аглая могла это увидеть. Она искренне верила, что всё можно решить мирно. Поэтому в день рождения кронпринца она была почти образцовой. Не кричала. Не язвила. Не устраивала сцен. В прошлой жизни она помнила себя другой — резкой, злой, уставшей от унижения. Тогда она сорвалась. Тогда она дала всем повод смотреть на неё как на истеричку, на проблему, от которой нужно избавиться. В этот раз — нет. В этот раз она сделала себе подарок. Она ушла болтать с другом. Смеялась, лениво отвечала на вопросы, позволяла себе быть равнодушной — и это, как ни странно, давалось легче всего. Кронпринц танцевал с Мирабелль, и Аглая впервые смотрела на это без боли. Только с усталой ясностью: пусть. Она больше не собиралась бороться за человека, который никогда не был её. План работал. Почти. Лексион ушёл. Это выбило её из равновесия мгновенно. В прошлой жизни она помнила: он весь вечер был рядом с Келусом. Тихий, собранный, почти незаметный — но рядом. Сейчас же он растворился в толпе слишком рано, слишком резко, и это несоответствие ударило по нервам сильнее, чем любой скандал. Аглая почувствовала панику — глухую, необъяснимую, иррациональную. Что-то пошло не так. Она почти не уговаривала Келуса. На самом деле, ей и не пришлось. Он уже был напряжён. Уже смотрел по сторонам чаще, чем следовало. Уже собирался сорваться с места, и её слова стали лишь разрешением, не причиной. Они нашли Лексиона в саду. И там — всё рухнуло. То, что в прошлой жизни она искренне считала несчастным случаем, открылось во всей своей уродливой правде. Не цепочка совпадений. Не рок. Не ошибка. План. Холодный, расчётливый, продуманный до мелочей. Слова, сказанные в темноте, больше не оставляли места сомнениям. Лексион должен был умереть. Не «мог». Не «случайно». Должен. Аглая сидела за живой изгородью, не двигаясь, и впервые за две жизни чувствовала не страх — ярость. Она шла на компромисс ради мира. Она уступила, чтобы не мешать. Она отказалась от своего будущего, лишь бы не стать угрозой. И что? Они покусились не только на её жизнь в будущем. Они покусились на её друга — сейчас. На человека, который не сделал им ничего. В тот момент Аглая окончательно поняла: Мирно — не получится. И если раньше она хотела просто уйти, то теперь… теперь вопрос стоял иначе. Это была не борьба за статус, не за любовь, не за место рядом с кронпринцем. Это была расплата. Она подняла взгляд в темноте сада — спокойный, холодный, уже без прежней наивности. — Они очень жёстко ошиблись, — сказала она тогда. И это не было угрозой. Это было обещание.