Friday Night Frights

      Вокруг каждого монстра существует определенный набор стереотипов, схожих с расовыми особенностями и чертами людей. Так, например, принято считать, что каждый уважающий себя оборотень обязан быть спортивным, иметь огромную семью и непременно находиться в постоянной борьбе с волкоблохами. Относительно зомби расхожим суждением считается не столько их медлительность — потому что это факт, — а то, что собственный темп жизни сполна компенсируется незаурядным интеллектом, в особенности в точных науках. Веркошки — хитрые одиночки, купидонам только и темы, что до дел сердечных, а горгульи с головой в искусстве.       С Бугименами всё чуть сложнее. Их вполне можно отнести к призракам, своего рода двоюродным кузенам банши и через несколько колен — родственникам полтергейстов. Разве что в этой импровизированной иерархии Бугимен почему-то всегда считался кем-то более низшим. Монстрическое общество, не сговариваясь, приняло на веру, что привидения как таковые — это хорошо, а скрывающиеся в тени их собратья — это плохо. Именно в такой парадигме Бён Ыйджу и проводит всю свою жизнь, постоянно ощущая на затылке липкое осознание, что он не относится в полной мере ни к монстрам животного происхождения, ни к духам, а к кому же всё-таки относится — парню понятно не было.       И всё же типичный набор стереотипов, с которым борется каждый призрак в большей или меньшей степени, — это невозможно высокий уровень злопамятности. Будь ты хоть полтергейстом, хоть обычным дворовым привидением или хранителем памяти праотцов — всех своих обидчиков ты обязан помнить по именам, датам рождения и группе крови. Так вот, как бы сильно Ыйджу ни отрицал собственную обидчивость, он знает точно: по сосудистой системе Николаса Вана течет типичная для рептилий кровь, и черт его знает, есть ли у них группы вовсе.       Привычно полупрозрачная серая кожа на лице натянулась и потемнела, а в районе скулы вполне уверенно проступает иссиня-черный синяк. Вцепившись в грабли мертвой хваткой, Ыйджу продолжает выполнять одинаковые действия: собрать кучу листьев побольше, отправить эту гору в мешок и повторить — еще, еще и еще. Время от времени Бён косит глазом на Николаса в другом конце двора, который чуть не пар носом пускает, пока земля так и остается усыпана разноцветным полотном, даже когда Бён уже расправился со своей территорией в свободном, неторопливом темпе. Сын Бугимена наконец-то желанно распрямляется и прогибается в пояснице, оценивая выполненную работу, а где-то за спиной грабли вонзаются в землю с болезненным лязгом, чтобы принять на себя драконий вес.       Ыйджу не планирует становиться хорошим, удобным и каким-либо еще, но он знает наверняка о коллективной ответственности, потому что в Академии имени Люцифера за ошибку каждого спрашивали с головой, а потому всегда было выгоднее помочь врагу и избежать наказания, нежели встать в позу и понести последствия за чужой промах. Он вновь осматривает заваленную листьями площадку Вана, взгляд скользит по избитому, но удивительно безмятежному лицу с прикрытыми глазами, и выглядит очевидным, что хваленый скоростной игрок совсем не торопится.       — Отдыхаешь? — спрашивает Ыйджу, моментально встречаясь взглядом с тонкими зрачками на зеленом полотне.       — Я думал, ты еще там копаешься. — Николас снова фыркает, чешуя его поднимается, а нос раздувается, будто запах пыли и забвения для него невыносим.       — Я справился с уборкой быстрее тебя. — Он оборачивается назад, услужливо показывая на полностью чистую половину, на которой не осталось ни единого листочка, ни даже маленького стебелька.       — Поздравляю.       Тон голоса у Вана всегда сохраняется таким, словно ему физически тяжело терпеть присутствие Бугимена рядом. Хвост его ходит ходуном, а на деревянном черенке граблей появляются тонкие линии от когтей. Дракон вдруг начинает метаться на месте, как будто ему только и остается, что лечь костьми на неубранной половине. А Ыйджу думает о том, как сильно ему хочется оказаться в темноте и пыли — дома, — нежели ждать, пока его нерадивый сокомандник победит эти проклятые листья.       — Помочь? — Ыйджу старается держать голос нейтральным, несмотря на то, что ему сильнее всего на свете хочется взорваться смехом от того, как Николас не столько собирает листья, сколько будто гладит землю железными зубьями, не прикладывая силы.       — Обойдусь, иначе я снова тебе въебу.       Светлые брови сами по себе лезут вверх, а в глазах появляется какая-то поистине идиотская эмоция — он осматривает запекшуюся кровь на переносице, желтеющий синяк на скуле и рассеченную бровь. И всё это резко контрастирует с бравадой победителя, застывшей в глазах будто по умолчанию.       — У тебя лицо выглядит хуже.       — Да заткнись. — Николас чуть не возгорается прямо на месте и моментально отворачивается, чтобы скрыть собственную битую физиономию.       Смысла отвечать нет никакого — драконья гордость, как и драконий огонь, лучше всего тухнут при недостатке воздуха, а слова и есть воздух. Ыйджу поднимает грабли с земли и молча отходит на другой конец неубранной территории. Если ждать от Николаса Вана внятного согласия на предложение помощи, то можно состариться, умереть, воскреснуть в виде особо злопамятного призрака и всё равно не дождаться.       Грабли в руках Бёна движутся размеренно, без суеты, с той механической выверенностью, которая приходит только после многочасовых наказаний за чужие проступки, любезно предлагаемых пачками Академией. Отчитываться за чужие проколы Ыйджу научился отлично, но вовсе не из доброты душевной, а из холодного практичного расчета: чем быстрее и качественнее ты закончишь, тем скорее о тебе забудут и, как следствие, тем скорее ты сможешь уйти в тень — в прямом и переносном смысле.       Тени здесь, к слову, хорошие. Под старыми дубами, что обрамляют школьный двор неровным полукругом, они лежат густые, прохладные, почти материальные на ощупь, в которые особенно удобно нырнуть с головой и не показываться часами. Краем сознания Ыйджу постоянно тянется к ним, чувствуя знакомое покалывание в кончиках пальцев. Тени всегда зовут — это как радиоволна, которую слышишь только ты, как шепот на языке, которого больше никто не понимает. Они обещают покой, одиночество, тишину, обещают место, где не нужно держать спину прямой, а лицо — бесстрастным. Но он продолжает водить граблями, собирая листву в аккуратные кучи — рыжие, желтые, багряные, всех оттенков осени, которые только можно вообразить, — и старается не думать о том, почему.       Николас молчит, и это хуже любых слов. Ыйджу ожидал бы чего угодно — очередной вспышки, фырканья дымом, глухого рыка, брошенного сквозь зубы «я не просил», которое прозвучало бы как пощечина. Но дракон молчит, и тишина эта тяжелая, плотная, как вода на глубине. Она не похожа на ту тишину, что бывает между ними обычно, — наэлектризованную, звенящую, готовую в любой момент взорваться криком или дракой. Эта тишина другая, по-особенному уставшая, как будто у обоих не осталось сил даже на привычную вражду, как будто весь адреналин выгорел еще там, на корте, оставив после себя только пепел и тень.       Они работают на противоположных концах одной территории, и Ыйджу время от времени бросает на Николаса короткие взгляды — украдкой, из-под ресниц, так, как привык смотреть всю жизнь: не привлекая внимания, не обнаруживая себя, не оставляя следа. Дракон двигается тяжело, с особой неуклюжестью, которая свойственна существам, не привыкшим к монотонному физическому труду. Его движения рваные, нетерпеливые; он то хватает слишком много листьев за раз, отчего половина тут же выскальзывает обратно на землю, то бросает начатое и переходит на другое место, то вдруг замирает, опираясь на черенок, и тогда из его ноздрей выходит тонкая струйка дыма.       Сын Бугимена снова заканчивает свою половину первым, выпрямляется и с тихим удовлетворением оглядывает чистую землю без намека на беспорядок. Николас всё еще возится, и до конца его участка остается примерно треть — ровно тот угол, куда ветер согнал листья со всей округи, и теперь они лежат там плотным разноцветным ковром, над которым дракон стоит с видом полководца, проигравшего битву еще до ее начала. Чешуя на его шее топорщится, хвост нервно ходит из стороны в сторону, а пальцы с такой силой сжимают черенок, что дерево жалобно потрескивает.       Ыйджу подходит ближе, и на этот раз он не спрашивает вовсе, а просто встает с противоположного края лиственного завала и начинает сгребать его методично, сантиметр за сантиметром, как учили когда-то давно, еще в Академии. Их грабли движутся в разном темпе — его размеренно и равномерно, у Николаса нервно и рывками. Но, несмотря на эту почти клиническую разницу и в темпе, и в качестве, постепенно, минута за минутой, куча листьев уменьшается. Между ними остается метра полтора, не больше, но Ыйджу всё равно чувствует жар, исходящий от драконьего тела, — даже в прохладный осенний день от Николаса веет теплом, как от натопленной печи. Они сходятся ближе к центру, и теперь их разделяет не больше полуметра, а потому в воздухе можно почувствовать висящую усталость и острую необходимость добраться до дома как можно скорее. Листья шуршат, ветер тянет с севера прохладой, и от Николаса всё так же идет жар, как от непотушенного костра.       — Зачем ты перевелся? — вопрос гремит как гром среди ясного неба.       Бён поворачивает голову, но дракон на него не смотрит и продолжает остервенело грести листву, глядя строго перед собой. Чешуя на челюсти чуть топорщится, словно встает на дыбы от неуверенности хозяина.       — Ты же всё равно не поверишь, — чеканит Ыйджу и на мгновение сталкивается с тонкими пылающими зрачками. — У тебя уже есть версия, что я сливаю тактики Джэхёну, так зачем мне отвечать в пустоту?       — Уже нет. — Слова звучат как выдох, и из ноздрей выходит почти прозрачный дым. — Я видел, как ты ему отвечал — ты его чуть не послал на три веселые, так не общаются с капитанами… — он запинается, подбирая слова с тем же успехом, с каким убирает двор. — Короче, это не переписка с сообщником.       Ыйджу позволяет себе взять паузу, погружаясь в собственные запыленные воспоминания. Грабли в его руках продолжают движение, хотя мыслями он уже в холодных коридорах Академии, где каждое утро начиналось с напоминания о том, кто ты есть в их иерархии. Где капитан улыбался тебе в лицо, а за спиной называл расходным материалом. Где «Крик» был не спортом, а инструментом уничтожения соперников, слабаков, неугодных.       — Я искал место, где не нужно быть чудовищем, — решительно произносит он, но слова выходят тихими, почти на грани слышимости. — В Академии всё держалось на силе и страхе. Кто сильнее — тот прав, а кто слабее — тот отрабатывает чужие ошибки, получает травмы на тренировках и не жалуется. Мне говорили: «Ты играешь за Академию, это честь», но честь заключалась в том, чтобы выбить сопернику колено до того, как он выбьет его тебе. Я не хотел так. «Крик» — это единственное, что я по-настоящему люблю, и я подумал, что здесь, — он обводит взглядом двор, корпуса Школы Монстров, дубы с глубокими тенями, — мне дадут играть по правилам. Что здесь не нужно будет доказывать право на существование каждый день.       Сын Бугимена замолкает, словно ему выбили весь воздух из легких одним резким движением. Где-то вдали хлопает дверь учебного корпуса, среди гомона голосов даже узнается высокий, почти писклявый говор Харуа. Вокруг — обычный учебный день. Теперь пришла очередь молчать Николасу, и длится это слишком долго для того, кто привык сначала делать, а потом думать. Его грабли почти замерли, и только хвост продолжает нервно ходить из стороны в сторону, сметая листья с и без того чистого участка. Когда он начинает говорить, голос звучит непривычно — хрипло, почти надтреснуто:       — А приняли тебя как дерьмо.       Ыйджу поворачивается к нему. Их взгляды встречаются — зеленый с узким зрачком и фиолетовый, светящийся в темноте, — и впервые за всё время между ними не пробегает искра грядущей драки. Просто два избитых лица, два комплекта разбитых костяшек, два монстра, которые по-разному искали одно и то же.       — Веришь или нет, но я привык. — Бён пожимает плечами буднично и, помолчав немного, добавляет: — Но ты хотя бы спросил, уже шаг вперед.       — Я не извиняюсь, — быстро, почти агрессивно выбрасывает Ван, и кончики его пальцев на мгновение вспыхивают оранжевым. — Ни за драки, ни за трек. Ты тоже был хорош, не я один виноват.       — Я и не прошу, — спокойно соглашается Ыйджу, крепче вцепившись в грабли.       — Еще бы ты просил.       — И не думал.       Они смотрят друг на друга еще секунду, и вдруг уголок рта Николаса дергается вверх. На его лице появляется дальний родственник улыбки. Ыйджу видит это, и что-то в груди делает странный кульбит, который он категорически отказывается анализировать прямо сейчас, а потому резко, почти язвительно выбрасывает:       — Ты всё равно медленный.       — Заткнись, — беззлобно отвечает дракон.       Последняя куча листьев исчезает в мешке. Они затягивают горловину одновременно — каждый со своей стороны. Ыйджу разгибается, чувствуя, как ноет спина, как саднит скула, как тени под дубами тихо шелестят, предлагая скрыться сейчас, пока не случилось что-то страшное, что-то совершенно новое.       — Завтра тренировка, — нарушает молчание Николас, поднимая грабли и закидывая их на плечо. — Не опаздывай.       — Я никогда не опаздываю, — отвечает Ыйджу, наблюдая за тем, как зелень в глазах напротив закатывается почти на половину оборота. — Это вы всегда раньше начинаете.       — Значит, приходи раньше.       Ван удаляется первым, широким, размашистым шагом, волоча хвост по земле и оставляя за собой слабый шлейф дыма. Ыйджу смотрит ему вслед и думает о том, что драконы, оказывается, умеют задавать вопросы, ответы на которые им не понравятся. И о том, что, возможно — только возможно, — Школа Монстров всё-таки стоила того, чтобы рискнуть. Бён поднимает свои грабли, обхватывает их в плотную связку и еще раз осматривает чистейший задний двор, который сначала чуть не превратился в боевой ринг, а затем неожиданно мимикрировал в место для исповеди.

***

      До конца учебного дня остается чуть меньше часа, и коридоры Школы Монстров постепенно пустеют — студенты разбредаются по дополнительным занятиям, факультативам и комнатам отдыха, оставляя после себя только гулкое эхо шагов и запах мела, которым до сих пор пишут в некоторых аудиториях. Ыйджу идет медленно, не торопясь, и тени скользят по стенам чуть медленнее, чем нужно.       Учебники по истории монстрического общества нужны ему для домашнего задания в качестве подспорья для эссе на тему «Межвидовая интеграция в высших учебных заведениях», но писать его придется с оглядкой на собственный опыт, и от этого становится немного муторно. Как, скажите на милость, рассуждать о пользе интеграции, когда ты стоял в этом самом коридоре, прижимаясь к стене, и гадал, кто первым попытается тебя ударить — дракон или веркот?       Он сворачивает в боковой проход, более темный и менее людный. Тени здесь гуще, плотнее, почти осязаемые. Они приветствуют его легким покалыванием в затылке, что-то вроде «рады видеть, заходи, если хочешь». Он не заходит, не сейчас, слишком много мыслей в голове, которые нужно додумать на свету.       И всё же странно устроено сознание монстра: еще утром единственным, что его волновало, было желание пережить эту дурацкую уборку, не сцепившись с Николасом снова и не навлекая на команду очередные санкции от Кея. А теперь он идет по коридору и думает о том, что драконы, оказывается, умеют удивлять. Не то чтобы он собирался сообщать об этом самому Николасу — тот бы, скорее всего, вспыхнул от смущения и наговорил глупостей, которые пришлось бы разгребать еще неделю, — но факт остается фактом. Николас Ван спросил «зачем». Не «почему ты сбежал», не «кого ты покрываешь», не «какую выгоду ты ищешь». Он спросил «зачем ты перевелся» — и в этом вопросе было на порядок больше любопытства, чем обвинения. А потом просто выслушал и сказал как бы в итоге «приняли тебя как дерьмо» — в грубой и неизящной формулировке было столько неожиданного, почти оскорбленной жалости, что Ыйджу до сих пор не знает, что с ним делать.       Сочувствие от врага — опасная штука. Оно сбивает с толку, заставляет пересматривать границы, которые ты сам для себя выстроил и считал незыблемыми. Враг должен быть врагом — это понятно, это удобно, это лежит в основе любой командной игры. Если враг перестает быть врагом, то кем он тогда становится? Сокомандником? Знакомым? Кем-то, с кем можно молча собирать листья и не чувствовать при этом напряжения в челюсти от стиснутых зубов?       Ыйджу провел большую часть жизни в убеждении, что мир — это пирамида, где ты либо давишь, либо тебя давят. Он не был на вершине никогда. В Академии имени Люцифера его держали где-то у основания, как достаточно полезного, чтобы не выбросить, но недостаточно сильного, чтобы уважать. Он был инструментом с функцией «Крик», и функция эта должна была работать без сбоев, без эмоций, без лишних вопросов. Когда он начал задавать вопросы — сначала тихо, потом настойчивее, — его сначала перестали хвалить, а потом и вовсе перестали замечать, а это, как известно, первый шаг к тому, чтобы тебя списали в расход. Школа Монстров с ее инклюзивностью и попытками дать каждому монстру право быть собой казалась ему чем-то вроде красивой, но нерабочей утопии. Он пришел сюда не потому, что верил в утопию, а потому, что в Академии стало невыносимо.       Он вспоминает лицо Николаса в момент, когда тот сказал «приняли тебя как дерьмо». Вспоминает, как дрогнула чешуя на его скулах, как хвост перестал ходить ходуном и просто лег на землю. Дракон, который еще неделю назад обещал вышвырнуть его из команды, стоял перед ним с граблями наперевес и выглядел так, будто новость о том, что Бугимену бывает больно, искренне выбила его из колеи. Потому что Ван, кажется, впервые увидел в Ыйджу не функцию и не угрозу, а живое существо. Монстра, у которого есть причины. У которого есть прошлое. У которого, черт возьми, есть синяк на скуле, зеркально отражающий его собственный.       У шкафчика с учебной литературой он останавливается. Номер 204 — его личный, выданный в первый день вместе с ключом и расписанием. На соседнем, с гравировкой 203, красуется наклейка в виде языка пламени — вкусовщина, конечно, но почему-то именно сейчас Ыйджу не закатывает глаза, а просто смотрит на нее пару секунд, прежде чем открыть дверцу. Николас тоже где-то здесь, в этой школе, ходит по этим же коридорам, дышит этим же воздухом. И тот факт, что они только что полчаса проработали бок о бок и никто никого не убил, кажется Ыйджу более значительным, чем все командные собрания вместе взятые.       — Если ты хочешь прожечь дыру в металле, то Бугимены так не умеют. Насколько я знаю.       Ыйджу не вздрагивает, хотя голос раздается почти над самым ухом. Он оборачивается медленно и встречается взглядом с капитаном. Фума стоит в паре шагов от него, и в полумраке коридора его синеватая кожа кажется почти серой, а жабры на шее едва заметно подрагивают — не от напряжения, просто дышат. На нем нет формы для «Крика», только обычная одежда, но даже в ней он выглядит так, будто сейчас выйдет на трек: спина прямая, плечи развернуты, руки скрещены на груди в жесте скорее задумчивом, чем оборонительном.       — О чем ты? — моментально парирует Ыйджу, оценивающе осматривая капитана.       — Ты смотрел на наклейку с пламенем так, будто решал, стоит ли сунуть туда руку. — На лице Фумы появляется легкая полуулыбка.       Ыйджу позволяет себе едва заметную усмешку краешком губ. Мурата наблюдателен, этого у него не отнять, но, впрочем, глупо было бы ожидать иного от того, кто годами управляет командой, где половина игроков в любой момент готова взорваться.       — Я просто задумался, — отвечает Бён и отворачивается к шкафчику, делая вид, что проверяет корешки учебников. — О всяком.       — О всяком, — повторяет Фума ровно. — Ну да.       Он не уходит, а продолжает стоять рядом, и в этом присутствии — лишь спокойствие, ровное, как вода у берега. Ыйджу думает о том, что капитан, наверное, вообще никогда не давит — дает достаточно тишины, чтобы собеседник сам решил, хочет ли заполнить ее словами. И это, черт бы его подрал, отлично работает, потому что уже через несколько секунд Ыйджу слышит собственный голос:       — Он спросил, зачем я перевелся, и даже выслушал до самого конца. Удивительно, да?       — Значит, спросил всё-таки. — В голосе Фумы мелькает что-то похожее на удовлетворение. — Я думал, ему понадобится больше времени. — Ыйджу разворачивается с молчаливым вопросом в фиолетовых глазах, и тот продолжает: — Я знал, что он хочет спросить. Он смотрел на тебя с первого дня так, будто у него в голове крутится целый список вопросов, но гордость не дает их задать. Гордость у Николаса — это примерно семьдесят процентов тела. Остальное — чешуя и хвост.       Ыйджу фыркает против воли, как будто заразился этим проклятым жестом у небезызвестных личностей. Потому что формулировка до ужаса точная — именно так он сам бы описал Вана, если бы его попросили, только не нашел бы столь емких слов.       — Ты хорошо его знаешь, — почти хрипит Бён, захлопывая дверцу шкафчика и прислоняясь к ней плечом.       — Я с ним играю третий год. Этого достаточно, чтобы выучить, когда он сейчас взорвется, а когда просто дымит для вида. — Фума делает короткую паузу, и жабры на его шее чуть приоткрываются, втягивая воздух. — Сейчас он не взорвется, а просто бесится, потому что вроде бы должен беситься.       Ыйджу задумчиво, медленно кивает. С ним происходит примерно то же самое, просто он привык анализировать свои эмоции, а не сжигать их на месте, и оттого справляется чуть лучше.       — Я подошел, потому что ты стоишь у шкафчиков уже пять минут и смотришь на наклейку Николаса. — Мурата говорит честно и спокойно, без прикрас. — Это либо медитация, либо крик о помощи. Во втором случае я как капитан обязан отреагировать.       — А в первом?       — В первом просто порекомендовал бы более подходящее место для медитации. У восточного крыла есть ниша с витражом, там тише, на здоровье.       Ыйджу не успевает сдержать короткий смешок. Это звучит неожиданно — сухой, почти беззвучный выдох, — но Фума примечает и это. Уголок его губ чуть приподнимается, и от этого выражение лица меняется с «капитан на посту» на что-то более человеческое, насколько это вообще применимо к сыну Морского Чудовища.       — Ты освоился быстрее, чем я думал, — говорит собеседник, прислоняясь к соседнему шкафчику. — С Таки проблем не было, это и ожидаемо, он с кем угодно подружится, даже с горгульей-мизантропом, я проверял. Но остальные…       — Остальные меня ненавидят, — буднично заканчивает Ыйджу, без особой горечи.       — Не ненавидят. Насторожены. Это разница. — Фума складывает руки на груди и смотрит куда-то в конец коридора, где тени сгущаются особенно плотно. — Юма не доверяет никому, кто не был в команде с первого дня. Это не про тебя лично — это про всех. Он своего рода сторожевой пес, то есть кот, а потому ленивый и с когтями. Если хочешь с ним поладить, не пытайся ему понравиться, просто будь полезен на треке. Он уважает только игру, всё остальное для него — шум. А уж с игрой у тебя проблем точно нет.       Ыйджу кивает, мысленно делая пометку. Полезен на треке — это он может, это, пожалуй, единственное, в чем он уверен на сто процентов и еще немного сверху.       — Маки — это сложнее, — продолжает Фума, и в его голосе появляется оттенок тепла, которого не было раньше. — Он не любит перемены и не любит, когда что-то идет не по плану. Ты для него просто новая переменная, которую он не контролирует. Он оттает, когда поймет, что ты не собираешься разваливать команду. Дай ему время и не пытайся шутить над ним — он не обидится, он просто запомнит. А память у йети, поверь, долгая.       — Я так себе шутник, — замечает Ыйджу.       — Знаю, — предельно честно чеканит тот. — Поэтому и говорю. Харуа — другое. Он не член команды, но он всегда рядом. Ему не нужно ничего доказывать. Ему нужно быть в курсе. Если ты дашь ему то, чего у него нет, он будет считать тебя полезным. Дружба для него — это обмен информацией, слухами. Не в плохом смысле, просто у него так работает.       — А Джо? — вспоминает Бён.       — Джо — проще всех. Он уже решил, что ты сильный игрок. Он сказал это в первый же день, если ты помнишь. Его не волнует, откуда ты, — его волнует, как ты играешь. Если ты продолжишь показывать результат, он будет на твоей стороне. Но если хочешь большего, чем просто профессиональное уважение, — заговори с ним о тактике. Он обожает, когда кто-то спрашивает его мнение о стратегии. Это его язык, там нет места эмоциям. В этом вы немного похожи, разница в градусе.       Ыйджу переваривает информацию, раскладывая ее по полочкам в голове: Юма — польза на треке; Маки — время и стабильность; Харуа — обмен; Джо — тактика. Совсем не звучит как непосильная задача, скорее как вполне четкий план, но с одной лишь оговоркой — у него никогда не было плана по завоеванию чьего-то расположения. Впрочем, наверное, в Школе Монстров это нормально.       — А Николас? — спрашивает он, и голос звучит ровно, хотя внутри сердце поджимается в ожидании ответа.       Фума молчит дольше обычного, смотрит долгим, изучающим взглядом, в котором нет ни осуждения, ни насмешки. Потом переводит взгляд на наклейку с языком пламени на соседнем шкафчике.       — Николас, — начинает он наконец, — это человек, который чувствует всё в десять раз сильнее, чем показывает. Он будет орать, когда ему страшно, будет смеяться, когда неловко, будет задирать подбородок, когда внутренности дрожат. Ты это уже видел, я думаю.       Ыйджу вспоминает, как Николас фыркал дымом, отворачиваясь, чтобы скрыть битую физиономию. Вспоминает, как дрогнула чешуя, когда он слушал ответ на свой вопрос. Сомнений не остается — он определенно это видел.       — С ним нельзя давить в ответ, — продолжает капитан. — Вы оба упертые, и если ты будешь бить в ту же стену, в которую бьет он, стена рухнет на вас обоих. Но если ты дашь ему пространство, он сам сделает шаг. Как сегодня. Он спросил, потому что ты не требовал. Ты просто был рядом и собирал листья.       — Я не специально, — выдыхает Ыйджу, и это правда: он не рассчитывал ни на какой разговор, когда брался за грабли. Он просто хотел, чтобы уборка закончилась быстрее.       — Это и сработало, — кивает Фума. — Николас не доверяет расчету, он доверяет действиям. Ты помог ему, не требуя ничего взамен. Ты ответил честно. Этого достаточно, чтобы он начал пересматривать свои выводы. Он не скажет тебе об этом, но ты заметишь. По мелочам.       — Например?       — Например, он перестанет искриться каждый раз, когда ты входишь в раздевалку. Или начнет задерживаться после тренировок, делая вид, что у него есть дела. Или, — Фума делает короткую паузу, и в его обычно холодных глазах мелькает что-то почти похожее на улыбку, — наклеит на твой шкафчик такой же язык пламени, только кривее, потому что с когтями трудно резать наклейки ровно. Он на самом деле хороший друг, классный игрок, ты узнаешь.       Ыйджу моргает. Представляет Николаса, который с сосредоточенным видом вырезает наклейку, рыча на нее всякий раз, когда коготь соскальзывает, и внутри снова происходит тот самый кульбит, который он по-прежнему отказывается анализировать.       — Это звучит… — он запинается, подбирая слово, — специфично.       — Вполне в его духе.       Они стоят еще немного, и молчание между ними больше не кажется напряженным. Ыйджу думает о том, что капитанская забота — это, оказывается, не речи и не приказы, а вот это: тихий разговор у шкафчиков, несколько точных наблюдений и рекомендация помедитировать у восточного крыла.       — Спасибо, — благодарит он, и слово выходит неожиданно легко. — За всё.       — Это моя задача, — отвечает Фума ровно, но потом добавляет, чуть тише: — И не только.       Фума уходит, оставляя за собой легкий запах морской соли, который, оказывается, всегда его сопровождает, просто Ыйджу раньше не обращал внимания. Он стоит у шкафчиков еще несколько секунд, прокручивая в голове разговор, а потом захлопывает дверцу и направляется к себе. Тени следуют привычным эскортом, но сегодня они молчат, как будто тоже переваривают услышанное.       Завтра тренировка, и он попробует применить то, что узнал. Возможно — только возможно, без всяких лишних надежд, — это сработает.