A Cypress In The Snow (Кипарис в снегу)

Он начал плакать после пятнадцатого удара, и с этого момента всё пошло под откос. Его лицо теперь, несомненно, представляет собой отвратительную смесь соплей и слёз, а спина превратилась в сплошное месиво из крови и изодранных остатков его нижнего одеяния. По крайней мере, вяло подумал Ван Чжи, ему позволили немного привести себя в порядок перед тем, как уйти отсюда. Палач оставался нейтральной стороной — бесстрастный человек с твёрдой рукой. Дин Жун, должно быть, был таким же, когда работал в Департаменте внутренних наказаний. Ван Чжи не был уверен, было ли это сравнение хоть сколько-нибудь утешительным, но всё же убедил себя, что, возможно, этот человек наносил удары не просто беспристрастной, но и более мягкой рукой. После тридцатого удара сознание помутнело, и порка ненадолго прекратилась, возобновившись только тогда, когда он очнулся. Палач — или, возможно, это был ясный голос в голове Ван Чжи — предупредил его, что лучше оставаться в сознании и поскорее пройти через это. «Я знаю», — хотел процедить сквозь зубы Ван Чжи, но язык будто прилип к нёбу, а челюсти сжались так сильно, что казалось, они уже никогда не разомкнутся. Так он принял пятьдесят ударов плетью за свои ошибки. И теперь, сидя в оцепенении на земле, полагает, что усвоил урок — больше не будет столь беспечным, не позволит себе расслабляться. Будет стараться лучше. За все эти годы… Он не чувствует спины. За все эти годы на службе у императора максимум, что ему доводилось получать, были пощёчины. А теперь — пятьдесят ударов плетью. Ван Чжи судорожно вдыхает воздух и понимает, что сознание его то и дело уплывает, лишь тогда, когда, моргнув, замечает, что перед глазами сгустилась тьма от чьей-то тени — кто-то опустился перед ним на колени. — Дугун, — раздаётся знакомый голос, тихий и настойчивый. Ван Чжи ощущает лёгкое прикосновение к плечу и несколько раз зажмуривается, прежде чем перед ним проступают черты лица Дин Жуна. Он выглядит бледным — но в последние недели им приходилось работать допоздна, а лицо Дин Жуна всегда теряет цвет, когда тот не высыпается. Кожа приобрела болезненную желтизну, скулы проступили резче. Ван Чжи гадает: служащий Департамента внутренних наказаний догадался позвать Дин Жуна, или тот пришёл сюда самостоятельно. Когда утром Ван Чжи вызвали к Его Величеству, никто из них не мог предположить, что всё обернётся именно так… хотя, возможно, это было неизбежно. Ван Чжи должен на собственной шкуре запомнить, что у его поступков есть последствия. Знать — недостаточно. Но если он… если он прочувствует… Ладонь, прикоснувшаяся к его лицу, возвращает Ван Чжи к действительности. Он моргает и замечает, что ресницы всё ещё влажные. — Вы можете идти? — спрашивает Дин Жун, удерживая голову Ван Чжи и заставляя его смотреть прямо перед собой. Губы Ван Чжи сами размыкаются, и слова выливаются, как вода, без контроля: — У меня спина в крови, бесполезный ублюдок. — Он рад, что в его голосе слышен гнев, который звучит сильно. Несломленно. Дин Жун достаёт из таинственных глубин своих одежд платок и начинает вытирать Ван Чжи лицо, будто тот ребёнок. Будто ему шесть лет. Ван Чжи дёргается, пытаясь отстраниться, но это лишь размазывает слёзы и сопли по лицу. Дин Жун без церемоний придвигается ближе, хватает его сзади за шею, заставляя замереть, и заканчивает своё дело. Затем аккуратно складывает платок и прячет обратно в складки одежды. — Поднимайтесь. Я накину на вас чистую одежду. У ворот ждёт повозка — поедем ко мне. Обработаю ваши раны, и вы ляжете спать. В словах Дин Жуна звучит такая убеждённость, будто его решения — закон. И какие же это заманчивые законы… Ван Чжи поворачивает голову, бросая на него взгляд, как вдруг чувствует, как руки подхватывают его под локти, поднимая на ватные ноги. «Странно, ” — думает Ван Чжи. Ещё никогда он не чувствовал такого онемения. Кажется, было гораздо больнее, когда… — Сейчас вы дезориентированы, — поясняет Дин Жун, будто читает его мысли. — Но вы почувствуете боль, и лучше, если к тому времени мы уже будем в пути. Его руки ложатся на плечи Ван Чжи, накидывая свободный, простой халат. И снова прикосновение к лицу: на этот раз Дин Жун поворачивает его голову из стороны в сторону, будто что-то ищет в его лице — в глазах, решает Ван Чжи. — Ваши волосы в беспорядке, — сухо замечает Дин Жун, и в тот же момент что-то тяжелое опускается Ван Чжи на голову — явно не его шапка. Поля нависают, закрывая глаза, а крепкая хватка Дин Жуна смыкается вокруг его руки, уводя их прочь. «Моя униформа…» — смутно думает Ван Чжи, покорно позволяя себя вести и удивляясь тому, как такое возможно, что порка заставила его отупеть. Соберись. Но когда он, спотыкаясь, сосредотачивается на каменной дорожке под ногами, Ван Чжи начинает понимать, что имел в виду Дин Жун. В жилах постепенно стихает оглушающий гул, уступая место нарастающему режущему ощущению в спине. Он хватается за Дин Жуна, пошатываясь под внезапной тяжестью обрушившейся на него боли. — С ним всё в порядке? — раздается чей-то голос, но Дин Жун лишь резко дергает его за собой, огрызаясь в ответ на любопытство слуги: — Он болен. Они достигают ворот как раз в тот момент, когда зрение Ван Чжи начинает расплываться, но Императорский город он знает достаточно хорошо, чтобы понять — Дин Жун вывел его к наименее людным воротам. Когда они выходят на улицу, окружающий мир погружается во тьму — отчасти потому, что Дин Жун бросает фонарный шест, который нёс всё это время вместе с большей частью веса Ван Чжи. Однако звука падения дерева на землю не слышно — оказывается, Дин Жун просто передал фонарь кому-то. Незнакомец подходит с другой стороны и берёт Ван Чжи под руку. — Я держу его, — шипит Дин Жун, и вот Ван Чжи уже у подножки повозки — не своей, но всё же повозки. Он поднимается по ступенькам, сосредоточившись на том, чтобы ставить одну ногу перед другой. К счастью, внутри можно ухватиться за скамьи для опоры, что он и делает, прежде чем рухнуть на сиденье, стараясь не задеть спину. Ван Чжи наклоняется вперёд, но даже это оказывается плохой идеей. «Нужно лежать на животе, ” — мелькает у него в голове, пока он прислушивается к собственному прерывистому дыханию, эхом раздающемуся в тесном пространстве. «Отрасти уже толстую кожу, » — с отвращением корит он себя. Повозка трогается с места, и Дин Жун оказывается в этом тесном пространстве вместе с ним — Ван Чжи понимает это по знакомому прикосновению рук, которые приподнимают его за плечи. Он никогда не задумывался, что может узнать хватку Дин Жуна, но, видимо, это так. — Просто сидите прямо. Скоро будем на месте, — говорит Дин Жун. Ван Чжи почти ничего не видит, но наконец осознает причину: на нём шляпа Цзя Куя, полностью скрывающая лицо. «На месте» слышит Ван Чжи и вспоминает, что они направляются в дом Дин Жуна, а не в Западную ограду. Он даже не подумал о… Но конечно. Никто не должен видеть Командующего Западной ограды в таком виде. Даже если он заслужил наказание, его авторитет не должен пошатнуться. Дорога проходит в молчании. Рука Дин Жуна по-прежнему сжимает его плечо, будто страхуя от того, что Ван Чжи снова обмякнет. Он стискивает зубы, подавляя стон, который рвётся наружу. Ван Чжи ловит себя на мысли, что это прикосновение возвращает его к реальности. Он закрывает глаза, сосредотачиваясь на тяжести руки Дин Жуна, пока повозка, подскакивая на ухабах, мчится к облегчению. *** Раньше ему никогда не доводилось бывать в доме Дин Жуна, но и разглядывать тут, в сущности, нечего. Дин Жун провожает его через крохотную, скудно обставленную кухню в более тёмную и тихую комнату, где подводит к чему-то мягкому — кровати. Ван Чжи опускается на живот, и чувство облегчения разливается по телу. Жгучая боль в спине сменилась тупой, ноющей — видимо, он начал привыкать. Даже появляется стыд за то, как нелепо он вёл себя при первом приступе боли, теперь, когда её острота притупилась. Евнухов наказывают постоянно. Ему ли не знать. Сколько раз он сам приказывал выпороть нерадивых подчинённых. Неужели он из тех, кто охотно наказывает других, но не выносит и пары ударов сам? В комнате внезапно разливается мягкий оранжевый свет, становясь ярче по мере приближения Дин Жуна с фонарём в руке. Он ставит его на стол где-то на краю поля зрения Ван Чжи. — Вам нужно сесть, — говорит Дин Жун, и Ван Чжи даже рад, что тот не обращается с ним, как с хрупким фарфором. Это убеждает его, что мнение Дин Жуна о нём не изменилось, что он не смотрит на него свысока. Дин Жун снимает с него нелепую шляпу Цзя Куя и заставляет сидеть достаточно долго, чтобы снять окровавленную нижнюю одежду. Когда ткань отдирают от спины, Ван Чжи сквозь зубы втягивает воздух, а зрение снова плывет, пока Дин Жун одну за другой высвобождает его руки из рукавов. — Я обработаю раны и нанесу кое-что, чтобы унять боль, — комментирует Дин Жун. — Я жалок, да? — сквозь зубы выдавливает Ван Чжи. Он поднимает взгляд, вглядываясь в полумрак, пока не находит лицо Дин Жуна. —Нет, — бесстрастно отвечает Дин Жун, сминая в комок окровавленную рубашку, снятую с Ван Чжи. Её уже не спасти. — Пятьдесят ударов плетью — это пятьдесят ударов плетью. За глазами Ван Чжи вновь нарастает давление, и он отводит взгляд. — Ван Чжи, — зовёт Дин Жун. Всего лишь его имя — но обычно это всегда было осторожное «Ван-дугун» так или иначе. Он явно умышленно обращается к нему без титула, оставляя их чины за порогом. Сейчас они в его доме, и Ван Чжи — просто человек, нуждающийся в лечении. «Просто поплачь», — словно говорит Дин Жун без слов. Но Ван Чжи отворачивается и снова ложится на живот, подтянув подбородок к подушке. Он пялится в простую деревянную спинку кровати перед собой, слыша, как Дин Жун уходит, роется в каком-то шкафу и возвращается с подносом, полным лекарств. Он с лёгким звоном ставит его на прикроватный столик рядом с фонарём. Затем шаги Дин Жуна снова удаляются, и в углу раздаётся плеск воды. — Ты… — начинает Ван Чжи сдавленным голосом, словно горло всё ещё сжимается, сдерживая рыдания. Он делает новую попытку, когда Дин Жун возвращается и садится рядом, вне поля зрения. — Зачем ты хранишь всё это в комнате? Над плечом Ван Чжи плещется вода в небольшой ёмкости. — В основном для ног. — Что не так с твоими ногами? — спрашивает Ван Чжи и чувствует что-то холодное и влажное на спине. Это приносит лишь небольшое облегчение — осторожные движения размягчают засохшую кровь на коже Ван Чжи, но когда ткань касается ран, его пальцы судорожно впиваются в подушку. Он стискивает зубы, вновь прожигая взглядом деревянную спинку кровати. — Мозоли, — отвечает Дин Жун. Он работает быстро и молча, и вскоре влажная тряпка окрашивает воду в тазике в красный. — Всё плохо? — спрашивает Ван Чжи, когда Дин Жун тянется за мазью. — Останутся небольшие шрамы. — Дин Жун открывает флакон. В воздухе распространяется резкий травяной запах, прочищая носовые пазухи Ван Чжи. Он фыркает: — Ну естественн… — но тут в верхней части спины, куда Дин Жун наносит мазь, вспыхивает острая боль. Ван Чжи замирает, дыхание прерывается, всё тело напрягается. О, клянусь могилой своей покойной матери… — Это об-бязательно?.. — шипит он. — Да, — обрывает Дин Жун, хотя и задерживает руку, прежде чем продолжить: — Это предотвратит заражение. Жгучее покалывание по коже заставляет глаза Ван Чжи наполняться слезами, которые без его воли перетекают через край. Он сосредотачивается на вдохах и выдохах, игнорируя начавшуюся дрожь в дыхании. К счастью, руки Дин Жуна действуют с уверенной эффективностью — и к тому моменту, когда боль становится невыносимой, он заканчивает. — Пусть немного впитается, — говорит он, и Ван Чжи чувствует, как Дин Жун отодвигается, хотя и не встаёт с края кровати. А зачем ему вставать? Это же его кровать. Ван Чжи не решается повернуть голову, чтобы посмотреть — и не только потому, что движение может вызвать новую волну боли во всём теле. Его слёзы уже пропитали подушку, и его внезапно охватывает мысль, что он больше не может терять лицо перед Дин Жуном. Не может позволить ему увидеть, что натворил. — Раны не настолько глубокие, чтобы была необходимость их зашивать, — начинает Дин Жун, и Ван Чжи понимает, что это его способ предложить хоть какое-то утешение. Не понадобилось даже накладывать швы. Разве это не делает его стоны ещё более жалкими? Ван Чжи чувствует потребность отпустить колкость по этому поводу, но сомневается, что сможет выдать нужную беспечность в голосе. Вместо этого он закусывает нижнюю губу, сдерживая любые необдуманные слова. — Сейчас я нанесу средство, которое уменьшит боль и ускорит заживление, — продолжает Дин Жун. — Потом перевяжу. — Цзя Куй ждёт? — тихо спрашивает Ван Чжи. — Нет. — Дин Жун делает паузу. — Ты хотел бы вернуться к себе сегодня? Ван Чжи делает глубокий вдох и улавливает стойкий мускусный аромат, исходящий от подушки. Это аромат… древесный и лекарственный. Он слегка напоминает запах травяных благовоний, которые жгут летними ночами, чтобы отогнать комаров. Пахнет, как рабочее место Дин Жуна. Он сглатывает и позволяет молчанию говорить за себя, пока пальцы Дин Жуна исследуют нетронутые участки его спины — каждое прикосновение выверенное, хоть и не обязательно нежное. Наносимая следом мазь действительно притупляет острую боль, оставляя лишь глухую ноющую тяжесть. — Как долго будет заживать? — спрашивает Ван Чжи. Голос звучит чуть громче шёпота, но хотя бы не дрожит. — Несколько дней, — отвечает Дин Жун. — Ты будешь в порядке через два дня. Только не бегай туда-сюда без необходимости. В последних словах звучит лёгкая игривость — это одна из тех шуток Дин Жуна, которые никогда не бывают по-настоящему смешными или понятными обычному человеку. И всё же Ван Чжи знает: стоит ему сейчас обернуться, и он увидит тот самый тихий, довольный блеск в глазах Дин Жуна. Он фыркает: — Значит нет ничего, что стоило бы слёз? Дин Жун аккуратно наносит мазь плоской деревянной лопаточкой. — Когда я только начал служить в Императорском городе, я был неуклюжим слабаком, — задумчиво говорит он. — Работал на улице, и у меня была лишь одна обязанность, поскольку мне тогда не было и десяти. Я носил уголь для Дворцовой школы. Ван Чжи неотрывно смотрит на спинку кровати, гадая, зачем Дин Жун рассказывает это сейчас. Чтобы утешить его, вероятно, но это так странно. Непривычно. Дин Жун никогда прежде не упоминал о своём прошлом, хотя Ван Чжи и так знает, что тот начинал как разносчик угля — он читал об этом в личном деле Дин Жуна. — Однажды я споткнулся, и уголь рассыпался по всей площади, — продолжает Дин Жун. — Мне понадобилось две палочки благовоний, чтобы собрать его, а потом старший евнух сразу отправил меня в Департамент внутренних наказаний. Двадцать ударов по ступням… И я поднял жуткий шум. — Он усмехается, нанося последние штрихи мазью. — Я орал так громко, что палач пригрозил добавить ещё пять ударов, если не угомонюсь. А в итоге — всего несколько покрасневших полос. Даже крови не было. Но знаешь, почему я кричал? Ван Чжи моргает, пытаясь представить Дин Жуна — рыдающего или устраивающего истерику. Он всегда был… стойким. — Почему? — Потому что было больно, — отвечает Дин Жун и отходит, чтобы убрать баночки с мазями на поднос и вернуть всё в шкаф. Тем временем Ван Чжи медленно садится, больше не чувствуя, что одно движение вызовет мучительную боль, пронзающую все его тело. Однако, поднимаясь, он замечает мокрые пятна на подушке. Желудок его сжимается, и он машинально переворачивает её. Косой взгляд на Дин Жуна, который возвращается со свёртком белой ткани, ясно даёт понять — тот всё заметил. И всё же Дин Жун достаточно тактичен, чтобы не упоминать об этом, снова усаживаясь рядом. Ван Чжи замечает, что тот до сих пор в полной униформе, лишь слегка закатал рукава. — Сядь прямо, — указывает он, разворачивая длинную полосу ткани. — Насколько сможешь. Подними руки. Повинуясь, Ван Чжи пытается подавить охватывающий его стыд, от которого лицо начинает гореть. Дин Жун наклоняется, оборачивая первую полосу ткани вокруг спины Ван Чжи, и боль вспыхивает с новой силой — острая, пронизывающая. Ван Чжи впивается зубами в губу, но после первого мучительного момента боль отступает до терпимого уровня. Следующие полосы ложатся уже легче — давление повязки даже притупляет ощущения. На этот раз Дин Жун молча сосредоточен на работе, но его близость ощущается иначе после сказанного. Пока он аккуратно закрепляет концы повязки по бокам, Ван Чжи изучает его профиль с новым любопытством — и это отвлекает куда лучше, чем он ожидал. — Твои сапоги жмут? Дин Жун поднимает на него взгляд, приподняв брови. — Мозоли, — поясняет Ван Чжи. Дин Жун снова опускает глаза, его щека слегка втягивается, будто он прикусил её изнутри. — Нет, — наконец отвечает он. — Сапоги стоптаны, и подкладка натирает кожу за день. Но… — он торопливо добавляет, — я заменю их к концу месяца. Почему к концу месяца? Дин Жун отодвигается назад, не дав Ван Чжи спросить. — Я закончил, — он складывает оставшийся отрез ткани. — Теперь можешь отдохнуть. Ван Чжи смотрит вниз на свою аккуратно перевязанную грудь. — Два дня, говоришь? — Да, — отвечает Дин Жун, задерживая взгляд на Ван Чжи, затем медленно поднимает руку. Он колеблется, но всё же касается его лица — ладонью охватывает линию подбородка, а подушечкой большого пальца осторожно проводит по щеке. — Слеза, — поясняет он, заметив недоумение Ван Чжи. Голос его остаётся таким же ровным, но в нём появляется непривычная мягкость. Эта внезапная нежность заставляет Ван Чжи наклонить голову, непроизвольно прижимаясь к его прикосновению и гадая, что ещё он может найти за этой сдержанностью. Какую ещё мягкость. Но лицо Дин Жуна внезапно становится непроницаемым, и он отстраняется, поднимаясь, чтобы убрать оставшийся отрез ткани. — Где ты будешь спать? — не отпускает его Ван Чжи, следя за каждым движением. Дин Жун, уже снявший служебную шапку, замирает с ней в руках. — На полу, — он аккуратно кладёт головной убор на стол. — Ты против? Ван Чжи искоса смотрит на каменный пол. — Разве у тебя не будет потом болеть спина? — спрашивает он, облизывая пересохшие губы. — Есть запасная циновка. — Выражение лица Дин Жуна остаётся нейтральным, будничным, пока он расстёгивает широкий пояс и снимает форменный халат, аккуратно складывая его на руку и вновь беря шапку. Ван Чжи следит за его путём к большому шкафу в углу комнаты, куда Дин Жун убирает свою одежду. — Хочешь есть? — бросает тот через плечо. Ван Чжи не уверен, выдержит ли его желудок. — Я бы попил воды, — он неожиданно чувствует неловкость от такой простой просьбы. Хотя это далеко не первый раз, когда он просит Дин Жуна принести ему попить. Впрочем, Дин Жун не видит в этом ничего странного. Он босыми ногами пересекает комнату, и его осанка уже не кажется такой скованной, когда на нём лишь простые домашние одежды. Может быть, думает Ван Чжи, ему кажется странным продолжать поддерживать отношения начальник-подчиненный, находясь в доме Дин Жуна. Может быть, в этом всё и дело. Когда Дин Жун возвращается, он подаёт Ван Чжи чашку с горячей водой, а затем снова подходит к шкафу. — Вот, — он достаёт простую коричневую рубашку. — Чистая. Завтра утром я принесу твою одежду. — О, — только и отвечает Ван Чжи, не находя других слов, пока Дин Жун снова садится перед ним, протягивая рубашку, будто собираясь помочь ему одеться. Они натягивают один рукав, затем перекладывают чашку в другую руку, чтобы натянуть второй. — У тебя длинные руки, — замечает Ван Чжи, пока Дин Жун завязывает рубашку спереди. Рукава хорошо подогнаны, но всё равно закрывают большую часть ладони. — Приношу свои извинения, — тут же говорит Дин Жун, беря его свободную руку и подворачивая рукав до запястья. — Это твоя рубашка, — отвечает Ван Чжи, и в уголках губ Дин Жуна появляется лёгкая улыбка. Почему-то это радует Ван Чжи — даже несмотря на то, что улыбка адресована скорее рукаву, с которым тот возится. — Привычка, наверное, — Дин Жун на мгновение поднимает взгляд. Он кивает в сторону другой руки Ван Чжи. — Теперь вторую? — спрашивает он, слегка вздыхая. Ван Чжи понимает, что Дин Жун устал. Может быть, именно поэтому в выражении его лица есть та мягкость, которой нет в течение дня. Не раздумывая, Ван Чжи наклоняется и целует Дин Жуна в щёку, поспешно стукнувшись носом о его скулу. Когда он отстраняется, брови Дин Жуна взлетают вверх. — Зачем это было? «Ублюдок, » — думает Ван Чжи, потому что даже если Дин Жун оставил титулы за порогом, он не забывает требовать отчёта за каждый его жест. Ван Чжи подносит чашку с водой к губам, делает большой глоток и только потом отвечает: — Спасибо. Дин Жун не прекращает пристально смотреть, но Ван Чжи просто протягивает вторую руку, чтобы он мог подвернуть рукав. Тот повинуется без слов, хотя его пальцы слегка гладят запястье Ван Чжи, прежде чем отпустить. — Зачем это было? — спрашивает Ван Чжи, наблюдая, как Дин Жун снова поднимается, собираясь заняться чем-то ещё. Он цепляется пальцами за край одежды Дин Жуна, вынуждая того остановиться. Их взгляды встречаются, но в глазах Дин Жуна нет ничего, что выдавало бы его мысли. Он медлит так долго, что Ван Чжи начинает гадать, не притворится ли тот, будто не понимает. — Дин Жун. Он наклоняется, берёт руку Ван Чжи и осторожно освобождает свою одежду. — Если не хочешь есть, попробуй отдохнуть, — говорит Дин Жун, словно собираясь просто проигнорировать вопрос. И всё же он продолжает стоять перед Ван Чжи. Всё ещё держит его руку в своей. Проходит мгновение — и Дин Жун снова наклоняется, двигаясь медленно, давая Ван Чжи шанс уклониться. Ван Чжи не отстраняется — и губы Дин Жуна касаются его щеки, оставляя лёгкий поцелуй. Он короткий — не дольше, чем его собственный ранее, — но кожа продолжает гореть даже после того, как Дин Жун начинает отдаляться. Ван Чжи резко разворачивает ладонь в его руке, цепляясь за него без чёткого понимания, почему он этого хочет или почему ему так приятно, что Дин Жун ответил на его жест. Он просто знает… знает, что благодарен. Дело не только в том, что Дин Жун привёл его сюда, вместо того чтобы оставить одного в его покоях. Дело в том… ну, Ван Чжи знает, что Дин Жун привык держаться обособленно — знает, что тому не нужно было рассказывать эту историю о рассыпанном угле на дворцовой площади. Он мог просто промолчать, но вместо этого — вытер слёзы Ван Чжи, отпустил одну из своих странных шуток, подвернул ему рукава… Взгляд Дин Жуна спокоен, хотя выражение лица по-прежнему трудно прочитать. Наконец, он забирает чашку из рук Ван Чжи и без слов отступает. На этот раз Ван Чжи отпускает его, осторожно ложась на бок и следя, как Дин Жун ставит чашку на стол. Как возвращается, чтобы накрыть его одеялом, аккуратно сложенным у изножья кровати. Их взгляды снова встречаются. Ван Чжи не уверен — свет фонаря отбрасывает тень на половину лица Дин Жуна, — но ему кажется, что в его взгляде мелькнуло какое-то тепло. Когда Дин Жун начинает расстилать циновку на полу, Ван Чжи понимает: тот ложится спать куда раньше обычного. Несмотря на всё, он улыбается уголком рта. — Ты поел? Дин Жун резко поднимает глаза, замирая с полуразвёрнутой циновкой в руках. — Поел? — Да. Дин Жун хмурится. — Я поел после того, как проводил тебя на аудиенцию у Его Величества, — он садится на циновку и снимает сапоги. Они и правда выглядят жалкими, сильно поношенными. Ван Чжи замечает это только сейчас: раньше длинные полы одежды скрывали обувь. Он наблюдает, как Дин Жун аккуратно ставит сапоги в сторону, и снова недоумевает, зачем ждать ещё неделю. Он неразумно спускает своё жалование или просто до крайности бережлив? — Что именно ты ел? — не отступает Ван Чжи. — Рис. — Дин Жун придвигает фонарь, накрывая его решёткой, чтобы приглушить свет. Его лицо почти полностью скрывается в тени. — Только рис? — Ван Чжи щурится, привыкая к темноте. Контуры фигуры Дин Жуна ещё различимы. — И овощи, кажется, — отвечает тот, укладываясь. — Где? Где-то рядом? — Да. У тётушки Цзюнь. Ван Чжи двигается, чтобы укутаться плотнее в одеяло, и резкая боль вспыхивает по спине — не такая сильная, как до мази, но всё равно заставляющая его дыхание прерваться. «Опрометчиво, » — ругает он себя, и тут же видит, как Дин Жун приподнимается с циновки. — Всё в порядке, — быстро говорит Ван Чжи. — Где это — у тётушки Цзюнь? Я там бывал? — Нет, — Дин Жун снова ложится. — Маленькая забегаловка. В основном для чернорабочих. — Еда хорошая? — Не особо. — Если Дин Жуна удивляет этот допрос, он не подаёт вида. — Как ты узнал, что нужно отправить обычную повозку? — У нас есть свой человек в Департаменте внутренних наказаний, — смена темы также его не смущает. — Он сообщил мне, как только Его Величество вынес решение. Свой человек в Департаменте. Ван Чжи сходу не припоминает никого конкретного, но у Дин Жуна определённо было достаточно времени, чтобы отослать охрану и поручить Цзя Кую подать другую повозку к дальним воротам Императорского города. Время между решением Его Величества, конвоированием Ван Чжи через дворец и моментом, когда первый удар плети пришелся по его коже. Он был таким быстрым и резким, что Ван Чжи подумал, что всё будет в порядке, пока мгновение спустя его кожа не начала гореть. А потом последовал второй удар. — Хорошо, — наконец говорит Ван Чжи, отрезвлённый собственным вопросом. Он заставляет себя успокоиться и замолчать, хотя этот разговор и отвлекал его от боли. *** Он моргает — и просыпается среди ночи, понимая, что прошло несколько часов: фонарь, стоявший у циновки Дин Жуна, уже погас. Спину пронзает острое жжение, будто он перевернулся на раскалённые угли, хотя это всего лишь последствия неосторожного движения во сне. Ван Чжи с трудом перекатывается на живот, подавляя стон. Ох, мамочки… Всё тело горит. Он гадает, началась ли у него лихорадка, или это просто пульсирующая боль в спине заставляет его потеть. Его глаза уже привыкли различать очертания в темноте, и, повернув голову, он видит смутный силуэт Дин Жуна в углу. Он думает позвать его, но… нет, ничего ужасного… Через два дня всё заживёт. Он сможет потерпеть небольшую боль. Но заснуть в таком состоянии невозможно. Мышцы в горле сводит судорогой, и, несмотря на все усилия, глаза снова наполняются слезами. Ван Чжи приподнимается на локте. Просто попьёт воды и всё… Он с трудом поднимает руку, и, о Небеса, это так больно. Стиснув зубы, он корит себя: почему нельзя терпеть достойнее? Может, это вовсе не боль, а просто бессильное раздражение выжимает из него первые слёзы. Но за первой слезинкой следуют вторая и третья. Он яростно моргает, чувствуя, как горячие капли скатываются по щекам. Его пальцы нащупывают край чашки, но тут же раздаётся грохот — что-то падает с прикроватного столика и с шумом разбивается о каменный пол. Дин Жун резко садится в темноте, его голос хрипит после сна: — Ван Чжи? — Всё в порядке, — шепчет Ван Чжи. — Я… Я что-то уронил. Уловив дрожь в голосе, а может просто потому что изначально так планировал, Дин Жун поднимается и подходит к кровати. Ван Чжи с трудом приподнимается, когда тот останавливается рядом. — Кажется, у меня жар, — бормочет он. — Я проснулся, и здесь так душно… Дин Жун наклоняется и прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу Ван Чжи. — Лихорадки нет. Тебе больно? Даже привыкнув к темноте, Ван Чжи различает лишь смутные очертания его лица, которые, кажется, растворяются в тенях. — Да. Можешь… можешь что-нибудь сделать? Дин Жун размышляет некоторое время, прежде чем спросить: — Боль возникла внезапно? — Я перевернулся во сне. Ладонь, касающаяся щеки кажется извиняющейся, и Ван Чжи думает, что Дин Жун, вероятно, смотрит на него с виноватым выражением на лице. — Она должна скоро утихнуть. Конечно же. — А, — выдавливает Ван Чжи, чувствуя, как начинает дрожать челюсть. Он не может понять — злится он или просто раздражён тем, что снова поднял такой шум. — Но это больно, — шипит он, хотя слёзы текут не только от боли. Дин Жун, должно быть, чувствует одну из капель — его большой палец проводит по щеке Ван Чжи, будто проверяя, нет ли ещё слёз. И сам факт, что его раскусили, поймали на слабости, превращает дрожь челюсти в волны, бегущие по всему телу. Ван Чжи делает глубокий вдох и задерживает воздух в груди, надеясь, что это давление успокоит его. Остановит дрожь. Без единого слова Дин Жун садится на край постели. Его рука обвивает плечо Ван Чжи и мягко притягивает к себе, словно предлагая укрытие. Ван Чжи без колебаний наклоняется вперёд и утыкается лицом в тепло его груди. Когда он наконец позволяет лёгким выпустить воздух, выдох получается прерывистым. Он не удивлён — но потрясён тем, что происходит дальше. После этого первого срывающегося выдоха что-то внутри Ван Чжи — то, что он всегда держал в железном напряжении, — внезапно лопается, как перетянутая струна. И тогда его накрывает: он дрожит, рыдает, как ребёнок — как та версия себя, которую он оставил много улыбок и много лет назад. Каждый жалобный всхлип, вырывающийся из его горла, глушится о грудь Дин Жуна. «Слава Небесам, ” — мелькает в голове Ван Чжи. Звук его рыданий отвратителен, но остановиться он не в силах. Судорожные вздохи смешиваются с надрывными всхлипами, и будь это не ночь, будь его защита не так ослаблена — он никогда не позволил бы себе такого позора. Но сейчас ночь, и хотя били лишь по спине, кажется, будто болит всё тело. Каждый новый спазм усиливает боль, а боль заставляет слёзы литься ещё обильнее. Руки Дин Жуна покоятся на плече и талии Ван Чжи — осторожно, почти нерешительно. Хотя сам Ван Чжи отчаянно жаждет, чтобы они обвили его спину, сомкнулись вокруг тела, удерживая его на земле, чтобы он мог почувствовать опору. Но в этом ведь и смысл, не так ли? Его наказали. Он должен быть глазами и ушами Его Величества, а в последнее время словно ослеп и оглох. Даже если бы он сейчас потребовал, чтобы Дин Жун обнял его — это лишь причинило бы боль. И именно этого он заслуживает. Наказания. Дин Жун перемещает руку на затылок Ван Чжи, и его большой палец медленно поглаживает основание шеи. Это настолько близко к объятиям, насколько это вообще сейчас возможно — и Ван Чжи плачет до тех пор, пока больше не может, пока не забывает о слезах, сосредоточившись лишь на попытках выровнять прерывистое дыхание. Когда оно наконец начинает успокаиваться, Ван Чжи осознаёт пульсирующую боль в голове, прямо за глазами. Он выплакался до головной боли, и теперь чувствует себя опустошённым. И Дин Жун, несомненно, тоже измотан — разбуженный беспокойными метаниями Ван Чжи, а затем вынужденный терпеть его истерику. — Твоя рубашка насквозь мокрая, — бормочет он, уткнувшись лицом в грудь Дин Жуна. Прости. Рука на его затылке не прекращает медленных поглаживаний. — Высохнет. — Не беспокойся. Ван Чжи делает глубокий вдох и выдыхает. — Теперь я в порядке, — говорит он, и это правда. Тупая пульсация ран всё ещё ощутима, но то напряжение, что сковывало его грудь неделями, наконец ушло. Он чувствует себя выпотрошенным, словно его выскребли дочиста. Теперь он — чистый лист. Он отстраняется, и руки Дин Жуна тут же перемещаются к его плечам, поддерживая. — Всё нормально, — осторожно говорит Дин Жун. — Самая сильная боль проходит на второй день. Ван Чжи кивает, хотя и так это знает. — Не стоит беспокоиться о слезах, — добавляет Дин Жун, аккуратно промокая его лицо рукавом. — Прольются и забудутся. Его Величество недоволен, значит, мы будем стараться усерднее. Тогда и недовольства не останется. Верно? Ван Чжи молчит, пока Дин Жун не заканчивает вытирать его лицо. — Будем стараться усерднее, — повторяет он, скорее как вопрос. — Да. Я буду работать лучше, чтобы и ты мог работать лучше, — отвечает Дин Жун. Это не совсем соответствует принципу Ван Чжи «ты помогаешь мне, я помогаю тебе». Он щурится в темноте, пытаясь разглядеть выражение лица Дин Жуна, а тот, не дождавшись ответа, добавляет: — Обещаю. — Не разговаривай со мной, как с ребёнком, — резко огрызается Ван Чжи. — Это обещание, — отвечает Дин Жун. — Их дают в любом возрасте. Его рука находит ладонь Ван Чжи — и, судя по тому, как крепко он её сжимает, его нисколько не смущает то, что она потная. Тишина. — Поклянёшься на сто лет? — спрашивает Ван Чжи спустя время. Он чувствует, как Дин Жун улыбается в темноте, поднимает их сцепленные руки и сплетает их мизинцы. — Клянусь жизнью, — говорит Дин Жун, прижимая большой палец к его большому пальцу перед тем, как отпустить. — До рассвета есть ещё немного времени. Сможешь поспать? Ван Чжи медленно моргает. — Да. — Тогда спи, — Дин Жун поднимается с кровати и возвращается к своей циновке. Конечно, он просто хочет спать. Ван Чжи не может его за это винить. Он медленно ложится на живот и гадает: останется ли Дин Чжун таким же мягким при свете дня? Щека Ван Чжи касается подушки… и в следующее мгновение он открывает глаза, а бледное утреннее солнце уже стелется по комнате. Дин Жун входит с корзиной в руках и, прежде чем Ван Чжи успевает вспомнить, где он и почему здесь, поясняет, что внутри одежда. Боль накатывает волной, и Ван Чжи морщится. — У тебя опухли глаза, — констатирует Дин Жун, машинально протягивая руку, чтобы помочь ему сесть. — Хорошо подмечено, — сонно ворчит Ван Чжи, потирая лицо ладонью. Он чувствует себя ужасно. — Дугун, — мягко произносит Дин Жун, и это пробуждает Ван Чжи лучше чем что-либо. . Верно. У них есть работа. Он бросает на Дин Жуна строгий взгляд, когда тот помогает ему подняться. — Есть новости из Юньхэ? Дин Жун качает головой, поворачиваясь к корзине и выкладывая на кровать аккуратно сложенную одежду Ван Чжи: — Пока нет. «Отсутствие новостей — не обязательно плохие новости, ” — напоминает себе Ван Чжи и кивает. — Я приготовлю чай, — говорит Дин Жун. — В углу стоит таз для умывания. Вам помочь?.. — Позову, если понадобишься, — прерывает Ван Чжи. Он несомненно будет нуждаться в помощи, но сейчас лишь скользит взглядом по своему красному гуаньфу, лежащему на краю неубранной постели Дин Жуна. «Оставлю напоследок, ” — решает он, когда Дин Жун быстро удаляется. Ван Чжи снова потирает глаза и оглядывается. Комната при свете дня выглядит иначе: она меньше, в ней больше теней. И, кажется, холоднее. Он осторожно приступает к утренним процедурам. Знакомится с уголком, где Дин Жун собирается каждое утро и, морщась, растирает пальцем зубной порошок во рту. Ван Чжи знает, что квартал, где живёт Дин Жун, не самый оживлённый, но сквозь стены всё равно доносятся переклички соседей с улицы. Прислушиваясь к ним, он умывается и перебирает баночки на полке над крохотным туалетным столиком Дин Жуна в поисках чего-то похожего на крем для кожи. Разобрав несколько фраз, Ван Чжи понимает: соседи кричат вовсе не в ссоре — они просто здороваются самым дурашливым образом, перекрикиваясь через всю улицу. Он вздыхает, не решаясь поднять руки, чтобы поправить причёску. Выпрямившись, Ван Чжи выходит из солнечного пятна, которое согревало угол у умывального таза. Среди выцветших тонов комнаты его снова притягивает алое пятно форменного халата. Ван Чжи замирает, уставившись на него. Тот ли это халат, который был на нём вчера, или Дин Жун принёс новый? Пульс учащается, но… Больше нет времени. — Дин Жун, — зовёт Ван Чжи, и через мгновение Дин Жун раздвигает тёмную занавесь в дверном проёме. — Мне нужно поправить причёску. — Конечно, — Дин Жун слегка склоняет голову, приближаясь. Его осанка безупречно почтительна, движения быстрые и безличные — привычные — сначала он помогает Ван Чжи снять рубашку и штаны, затем облачает в свежие одежды. В гуаньфу. Ткань ложится на кожу прохладной тяжестью. Дин Жун провожает его к кровати, чтобы помочь надеть сапоги. — Дин Жун. Тот замирает и поднимает взгляд — тот самый, широко раскрытый, хорошо знакомый. — Возьми сегодня выходной и купи новые сапоги, — приказывает Ван Чжи. — Возьми мои деньги, если в этом проблема. — Благодарю, дугун, — Дин Жун опускает голову и поспешно натягивает второй сапог. — Ты не сможешь сдержать обещание, если будешь отвлекаться на свои ноги. — Понял, господин. — Дин Жун, — хмурится Ван Чжи, и, возможно, позже пожалеет о том, что сейчас пришло ему в голову. Дин Жун снова поднимает взгляд, одна его рука бессознательно лежит на щиколотке Ван Чжи, пока он ждёт. — Когда мы одни, ты можешь говорить со мной неформально. Дин Жун смотрит на него, и Ван Чжи ловит себя на мысли, что тот, возможно, сознательно решил не сохранять фамильярность утром. Он сжимает губы, готовясь к такому напоминанию — к такому отрезвлению — но Дин Жун лишь кивает и опирается на ноги Ван Чжи, совершенно без обычной почтительной дистанции, когда поднимается. — Тогда, Ван Чжи, приведём в порядок твои волосы? Облегчение. Камень, начавший тяжелеть на груди Ван Чжи, будто поднимается. Он кивает и берёт руку, которую Дин Жун предлагает ему. — Не старайся сделать идеально, — предупреждает он. — Сегодня нас ждёт много дел. — Конечно, — отвечает Дин Жун, но позже, пока Ван Чжи пьёт заранее приготовленный чай, он с присущей ему скрупулёзностью распутывает и расчёсывает его волосы. Затем Ван Чжи берёт маленькое ручное зеркальце с соседнего столика, проверяя отражение, в то время как Дин Жун подносит его шапку. «Как и ожидалось, ” — отмечает он про себя. Ни один волосок не выбивается. Он опускает зеркало, когда Дин Жун водружает на него шапку, и их взгляды встречаются. Ван Чжи слегка запрокидывает голову и улыбается, наблюдая, как смягчается взгляд Дин Жуна. Дин Жун отвечает улыбкой.