Сердце Вайтла Пожиратель Пустоты

Мир Фриверн не знал милосердия. Это был не просто континент, а рана на теле реальности, гноящаяся магией, страданием и забытыми клятвами. Лимохия, его сердцевина, была клоакой, где законы природы искривлены волею древних, свивших гнездо в её недрах. Воздух здесь был густым, словно суп из отчаяния, а земля впитывала кровь так жадно, что давала урожай костей и ядовитых папоротников. Государство Грантэ, увенчанное шпилями из коптившегося белого камня, было не оплотом порядка, а гигантским прессом, медленно давящим всё живое в пыль. Его история писалась не чернилами, а спермой насильников и пеплом сожжённых деревень.В этой геометрии ада, в её самом низком, залитом нечистотами углу, росла тень по имени Вайтл Швингейн.Его род был обречён с момента первого вздоха. Швингры — дворяне без земли, охотники без добычи, люди с кровью, разбавленной чем-то иным. Прадед Херзон промотал состояние на попытках заключить сделку с Туманником, надеясь контролировать туманы для скрытия своих неудач. Дед Винсент пытался вернуть былое, задолжав казне и тайным культам, поклоняющимся Змеиному Зевсу. Семью стёрли с лица земли в одну ночь, объявив еретиками и приношением тёмным силам. Но тени сложно убить полностью.Выжила Лейл. Она отгрызла свою фамилию, как заражённую конечность, став Швингейн — «Каменной Тенью». Она пряталась в гетто Бретбузе, за Стеной Позора, где воздух состоял из спор гнили и вздохов умирающих. Её сын, Вайтл, был рождён не от любви, а от животного страха и попытки обрести хоть каплю тепла в вечной мерзлоте существования. Отец, чьё лицо она старалась забыть, сбежал, узнав о беременности, растворившись в болотах, где хозяйничал Болотный лжец.Вайтл рос, впитывая яд мира через поры. Его тело было проклято вдвойне: кровь изгоев-теней и синдром нематериализации. Его плоть была ненадёжным сосудом. Руки, едва ощущавшие вес в несколько килограммов, теряли связь с реальностью. Предметы проходили сквозь пальцы, как сквозь дым, оставляя леденящее онемение и всепоглощающее чувство небытия. Он не мог поднять полено, чтобы развести огонь, не мог крепко сжать нож. Он был призраком среди призраков, обречённым наблюдать, как реальность ускользает от него.Но в этой абсолютной слабости, в этом постоянном ощущении распада собственной плоти, и зародилась первая, искривлённая мысль. Если он не может удержать мир… может, мир должен удержать его? Если его тело не может обладать силой… может, сила должна обладать его телом?