Сердце Вайтла Пожиратель Пустоты

*Вечер 1 Прайнуса, 1200-й год. Гетто Бретбузе. В доме пахло запекшейся кровью и фиалками.* Восемь лет. Восемь лет медленного растворения. — Мама. Глянь. — Голос Вайтла был плоским, лишённым детских переливов. В протянутой руке, бледной и тонкой, как кость птицы, лежал пучок. Не цветы. Это были волокнистые, мясистые стебли Сиреневого цветка, того, что по слухам, помогал распускаться другим. Но эти экземпляры были чахлыми, почти чёрными, и пахли не нектаром, а сладковатой гнилью и железом. Он нашёл их на краю ямы, куда сбрасывали отходы с боен.Лейл стояла спиной, помешивая похлёбку, в которой плавало нечто неопределённое. Её тень, неестественно густая и недвижимая, лежала на стене, будто приклеенная. — Не время для игр, Вайтл. — Это не игра. — Он положил стебли на стол. Они слегка зашевелились, выпустив капли липкого сока. — Ты же говорила, они… питательные. Особенно если они сами ели что-то питательное. Лейл резко обернулась. В её глазах, некогда — озёра тихой грусти, теперь — лужицы застоявшегося ужаса, мелькнуло нечто дикое. Страх. Но не за него. За него она, казалось, уже не боялась. Страх был за то, что он *видит*. За то, что начинает *понимать*. — Откуда ты их взял? — шёпотом выдохнула она. — Там, где всегда. Голод — лучший проводник. — Он уставился на стебли, и в его взгляде не было детского любопытства. Был холодный, аналитический голод. Голод не желудка, а самой сути. — Они всё ещё двигаются. Значит, жизнь в них есть. Её можно взять. — Иди. Спи. — её голос был хриплым, как скрип ржавой двери. — Пока можешь. — Я не хочу спать. Я хочу есть. Он не двигался. Его чёрные, абсолютно бездонные глаза, в которых не отражался свет, смотрели на неё, будто взвешивая, оценивая её плотность, её жизненную силу. Этот взгляд заставил её содрогнуться. В нём не было сыновней нежности. Была тихая, ненасытная жажда. Он повиновался, но не потому что устал. Его разум лихорадочно работал. Он лёг на солому и уставился в потолок, испещрённый трещинами, похожими на карту безумия. *Почему предметы проходят сквозь меня? Потому что я слаб? Или потому что я… пуст? А что если наполнить пустоту? Не едой… а самой силой? Сущностью?* Идея, извращённая и грандиозная, как собор из костей, начала формироваться в его детском, но уже искорёженном разуме.Его мысли прервал не звук, а изменение давления. Воздух сгустился. Запах гари, вечный спутник гетто, сменился другим — острым, металлическим, запахом озона и страха. Крики за стеной не были обычными драками. Это был слаженный, методичный хор ужаса.Лейл ворвалась в комнату. Её лицо было маской ледяного ужаса. — Вниз. Сейчас. Не дыши. Не шевелись. Что бы ты ни услышал — молчи. Он не спорил. Словно тень, скользнул под пол в свою нору. Земля была холодной и влажной. В щель он видел её босые ноги.Потом — удар. Не в дверь. Стекло окна рассыпалось мелкими, злыми бриллиантами. В комнату вкатился тяжёлый, перегарный воздух с улицы. И шаги. Два набора. Тяжёлые, уверенные, не спешащие. — Лейл Швингейн. Бывшая Швингер. Последняя тварь из помойного выводка, — проговорил первый голос, сиплый, будто горло протёрто песком. — Заказ чистый. Никаких свидетелей. Никаких следов, — добавил второй, более молодой, с ноткой болезненного возбуждения. Вайтл не видел лица матери. Он видел только её тень на стене. И видел, как эта тень вдруг резко дернулась, изогнулась в неестественной, ломаной позе. Не было слышно крика. Только короткий, влажный звук — **чмок** — и тихий стон, больше похожий на выдох облегчения. Затем тень распалась на части и медленно сползла по стене вниз.Тёплая, густая жидкость начала просачиваться сквозь доски. Капли падали ему на лицо, на губы, в открытые от ужаса глаза. Он не зажмурился. Он смотрел сквозь щель. Он видел сапоги, стоявшие в луже, которая быстро темнела. Вкус был медным, тёплым, невыносимо *насыщенным*. В нём была её жизнь. Её боль. Её конец.И в этот миг что-то в нём не разорвалось, а *схлопнулось*. Как чёрная дыра, рождённая в глубине души. Все эмоции — страх, горе, ярость — были мгновенно втянуты в эту бездну, уплотнены до состояния алмазного, ледяного *ничего*. Осталась только пустота. И первое, истинное желание её наполнить. — Где щенок? — спросил Сиплый. — Должен быть здесь. Заказ — полное уничтожение. Сапог приблизился к люку. Вайтл затаил дыхание. Его сердце билось ровно, спокойно, как механизм. Мышь у его ног, ведомая инстинктом, запищала. — Крысы. Всё прогрызут, даже память. — Пошли. Нам платят за факт, не за охоту на блох. Они ушли. Тишина, что наступила, была громче любого крика. Это была тишина вакуума. Тишина его новой сущности. Он выбрался. Картина не вызвала в нём слез. Вызвала *голод*. Мать лежала в луже своей же жизненной силы, половина её была разделена точным, профессиональным ударом. Её чёрные глаза смотрели в потолок, уже мутные. Вайтл подошёл, опустился на колени. Он не стал закрывать ей глаза. Он смотрел в них, пытаясь увидеть момент ухода, сам акт смерти. Где-то там должна была остаться энергия, сущность, покидающая плоть. Он наклонился. Не для поцелуя. Он провёл пальцем по краю раны, собрал тёплую кровь, поднёс ко рту. Вкус был тем же, что и капли с потолка, но концентрированным. Это был не акт каннибализма. Это был ритуал. *Попытка впитать, присвоить, заполнить пустоту*. Он ощутил лишь прилив тошноты и металлический привкус. Не то. Не так. Нужно было что-то большее. Целое. Он похоронил её за хибаркой, копая землю обломком доски, пока руки не покрылись кровавыми волдырями. Физическая боль была ничто, фон. Он забрал нож (его рука сжала рукоять, и на секунду лезвие дрогнуло, стало полупрозрачным — его проклятие давало о себе знать) и ушёл в лес, что стеной стояло за гетто, словно тёмное легкое мира.