Квантовые парадоксы

      Война, которая тлела годами, вспыхнула открытым, всепожирающим пожаром. После атаки на банк Нотта и ряда других мелких, но болезненных диверсий, которые Орден теперь с горькой иронией приписывал «дуэту Коготь-и-Перо», Волан-де-Морт потерял последние остатки терпения. Он обрушил всю свою мощь на известные убежища Ордена. В ответ Дамблдор, наконец вышедший из тени, и Гарри Поттер, ставший символом сопротивления, начали открытые рейды на опорные точки Пожирателей.       Мир раскололся на зоны боевых действий. Даже их заброшенная сторожка на краю леса перестала быть безопасной. По ночам на горизонте виделись всполохи зелёного и красного света, воздух иногда вздрагивал от отдалённых взрывов. Война дышала им в спину горячим, зловонным дыханием.       Именно в такой вечер, когда небо на западе было кроваво-красным от зарева пожаров, к их защитному периметру прилетел серебристый патронус. Не ястреб и не лев — олень. Патронус Джеймса Поттера, унаследованный Гарри. Он нёс в зубах не огненное послание, а простой, сложенный вчетверо листок пергамента.       Патронус, не пересекая границу, осторожно положил письмо на пень и растворился, глядя на Гермиону грустными, знакомыми глазами. Она стояла, как вкопанная, чувствуя, как сердце вырывается из груди. Беллатрикс наблюдала из тени порога, её лицо было скрыто, но поза выдавала напряжённую настороженность.       Гермиона вышла, взяла письмо. Оно пахло дымом, потёртой кожей и… домом. Тем запахом Гриммо, который был когда-то.       «Гермиона,       Пишу это, не зная, дойдёт ли. Патронус ищет тебя уже неделю. Надеюсь, он нашёл.       Всё летит в тартарары. Они атаковали Хогсварт. Мы отбили, но все погибают. Да, даже призраков они не щадят. Фред… Фред получил серьёзное ранение. Он выживет, но… он больше не будет прежним. Рон не отходит от его кровати. Он почти не говорит. Иногда смотрит на твоё пустое кресло за столом в кухне. Молча.       Мы знаем, что это ты стоишь за налётами на банк Нотта и на склад зелий Снейпа (да, мы вычислили почерк в диверсионных схемах). Часть меня гордится тобой. Другая часть… другая часть не понимает. Ты бьёшь и по ним, и по нам. Ты что, решила в одиночку выиграть эту войну? Или просто мстишь всем?       Гермиона, я не знаю, что там произошло с тобой. Что она с тобой сделала. Снейп что-то шепчет Дамблдору, но они не говорят нам. Я вижу только результат: ты стала призраком, который наносит удары из темноты. И ты не одна. Она с тобой.       Но я помню другую тебя. Ту, что зубрила учебники, спасала мою шкуру в первом классе, плакала над смертью единорога. Ту, что верила в доброту, справедливость и силу разума. Та Гермиона ещё там, внутри? Или её окончательно съела эта… эта тварь?       Вернись. Пожалуйста. Неважно, что ты сделала. Неважно, с кем ты сейчас. Приди. Объяснись. Помоги нам закончить это. Закончить правильно. Твой ум, твоя способность видеть структуру — они нужны как никогда. Нужны для света, а не для этой… тени, в которой ты теперь живешь.       Мы ждём. Я жду. Сигнал тот же — феникс. Мы выведем тебя. А её… мы разберёмся. Обещаю.       Твой друг, всегда,       Гарри.»       Слёзы текли по её щекам молча, горячие и солёные. Они падали на пергамент, размывая чернила в слове «друг». Каждое слово было ударом ножа. Фред. Рон. Хогвартс. Плакса Миртл. Её мир, её друзья, её юность — всё гибло и страдало. А она… она сидела в лесной хижине с Беллатрикс Лестрейндж, планируя следующую диверсию.       Она не заметила, как Беллатрикс подошла. Та стояла рядом, глядя не на письмо, а на её лицо. На слёзы. На дрожь в руках. – Что он пишет? – спросила Беллатрикс, и её голос был непривычно мягким. – Всё… всё рушится, – выдохнула Гермиона, сжимая письмо. – Они гибнут. Фред ранен. Хогвартс атаковали. А я… я здесь.       Она подняла на Беллатрикс глаза, полные боли и растерянности. – Он зовёт меня обратно. Говорит… что разберётся с тобой.       Лицо Беллатрикс не дрогнуло. Лишь в уголках её глаз залегли чуть более глубокие тени. – Разумное предложение. Ты можешь уйти. Сдаться им. Рассказать всё, что знаешь обо мне. Они, возможно, даже простят тебя со временем. Сочтут, что ты была под влиянием. А меня… – она пожала плечами, – меня либо казнят быстро, либо будут пытать медленно. В любом случае, проблема будет решена. – Перестань! – взорвалась Гермиона, скомкав письмо. – Ты думаешь, это решение? Вернуться к ним, зная, что тебя… что тебя убьют? Предать тебя сейчас, после всего? Какой во всём этом смысл?! – Смысл? – Беллатрикс усмехнулась, но беззлобно. – В выживании, Грейнджер. Ты молода. У тебя могла бы быть жизнь. Друзья. Семья. Работа. Ты могла бы стать министром магии, чёрт побери. А вместо этого ты прячешься в лесу с сумасшедшей убийцей, которую вся страна жаждет увидеть на виселице. Ты действительно не видишь разницы? – Вижу! – крикнула Гермиона. – И именно поэтому не могу вернуться! Потому что там я буду либо лгать, либо молчать. А здесь… здесь я могу не лгать. Хотя бы перед тобой. Хотя бы перед собой.       Она отвернулась, утирая лицо рукавом. Горечь стояла в горле комом. Беллатрикс молчала. Потом сказала очень тихо, глядя куда-то в темнеющий лес: – А что, если… если вернуться не сдаваться, а… присоединиться?       Гермиона обернулась, не веря своим ушам. – Что? – К Ордену. К твоим друзьям. – Беллатрикс произнесла это с трудом, будто слова обжигали ей губы. – Я… я готова.       В сторожке повисла оглушительная тишина. Даже звуки леса на мгновение стихли. – Ты… ты издеваешься? – наконец выдохнула Гермиона. – Они убьют тебя при первой же возможности! Дамблдор, возможно, попытается что-то сказать, но Молли Уизли? Кингсли? Рон? Они разорвут тебя на части! – Возможно, – согласилась Беллатрикс. Её лицо было серьёзным. Слишком серьёзным. – Но это даст тебе шанс. Легитимный шанс вернуться. Ты приведёшь меня как трофей. Как перебежчика. Ты вернёшь своё место. А я… – она замолчала. – Что ты? – прошептала Гермиона, подходя ближе. – Чего ты хочешь добиться этим? Искупить грехи? Тебя не поймут. Не простят. – Мне плевать на их прощение! – вдруг взорвалась Беллатрикс, и в её глазах блеснули знакомые искры ярости, но теперь они были направлены внутрь. – Я не хочу искупать! Я хочу… – она замялась, и ярость сменилась растерянностью, – я хочу, чтобы ты перестала так смотреть. – Как смотреть? – Как сейчас! С этими… с этими проклятыми слезами на глазах и с письмом от мальчишки-спасителя в руках! – Беллатрикс схватила её за плечи, не больно, но крепко. – Ты не должна быть здесь! Ты не должна разрываться между мной и ними! Ты… ты гений, Грейнджер. При другом раскладе ты бы сидела в каком-нибудь министерстве и перекраивала мир под себя с помощью чернил и пергамента. А не ковырялась в земле, прячась от всех! Ты обычная девчонка, которая хочет, чтобы её друзья были живы, и чтобы мир имел хоть какой-то смысл! И я… я всё это испортила!       Она отступила, проводя рукой по лицу. Это был жест усталости, который Гермиона видела у неё лишь пару раз. – Я не понимаю, – честно призналась Беллатрикс, и её голос дрогнул. – Я не понимаю, почему мне не всё равно. Почему вид твоей боли сейчас причиняет мне… дискомфорт. Почему мысль о том, что ты могла бы быть там, в безопасности, со своими друзьями, кажется… предпочтительнее, чем мысль о том, что ты здесь, со мной, в этой грязи и опасности. Это глупо. Это слабость.       Гермиона стояла, не в силах пошевелиться. Эти слова, сбивчивые, искренние, были страшнее любого признания в любви. – Белла… – начала она. – Нет, слушай! – перебила та, снова подходя, и теперь в её глазах горел странный, почти фанатичный огонь. – Ты поселилась у меня в голове. Сначала как проблема. Потом как вызов. Потом как… как союзник. А теперь… теперь ты где-то глубоко в груди, как осколок. Как что-то, что болит, когда ты не в порядке. И я ненавижу это чувство! Оно мешает думать! Оно заставляет меня говорить такие идиотские вещи, как «давай вернемся к твоим друзьям»! Но, видимо, это цена. Цена за то, что ты… что ты видишь меня. Настоящую. И не отворачиваешься. Даже сейчас.       Она выдохнула, будто выложив всё. – Так что решай. Мы можем продолжать нашу маленькую войну вдвоём. И, возможно, когда-нибудь нас найдут и убьют. Или… или мы можем попробовать твой путь. Я войду в твой проклятый Орден Феникса. Буду сидеть смирно. Отвечать на их вопросы. Показывать им всё, что знаю. А ты… ты получишь шанс вернуть свою жизнь. Часть её, по крайней мере.       Гермиона смотрела на неё. На эту женщину, которая была воплощением всего, против чего она боролась. Которая сейчас предлагала себя в жертву на алтарь её, Гермионы, нормальности. Это было самое безумное, самое непрактичное, самое… человеческое предложение, которое она когда-либо слышала от Беллатрикс. – А что будет с тобой потом? – тихо спросила она. – После того как они всё вытянут? – Неважно, – пожала плечами Беллатрикс, но Гермиона увидела тень в её глазах. Она боялась. Не смерти, а… беспомощности. Тюрьмы. Суда. – Это будет… логичным завершением. Для всех. – Нет, – сказала Гермиона. Твёрдо. – Это не завершение. Это капитуляция. И я не принимаю её. Ни за себя, ни за тебя.       Она подошла и взяла её лицо в ладони. Беллатрикс вздрогнула, но не отпрянула. – Ты права в одном, – прошептала Гермиона. – Я хочу, чтобы мои друзья были живы. Хочу, чтобы эта война закончилась. Но я не хочу возвращаться к жизни, в которой я должна буду скрывать часть себя. Ту часть, что связана с тобой. Мы начали это вместе. Мы и закончим это вместе. Но не сдаваясь. Сражаясь. На нашей стороне. – Против всех? – в голосе Беллатрикс прозвучал слабый, хриплый смешок. – За нас, – поправила Гермиона. – Мы найдём свой способ закончить эту войну. Не как солдаты Света или Тьмы. Как… «Коготь и Перо». Как сила, которую никто не ждёт и не понимает. И которая может сломать правила.       Она отпустила её лицо, но их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. – Письмо я не брошу в огонь, – сказала Гермиона. – Оно будет напоминанием. О том, за что мы сражаемся. Не за абстракции. За людей. Даже если они сейчас нас не понимают.       Беллатрикс закрыла глаза. – Ты сумасшедшая. Совершенно, безнадёжно сумасшедшая. – Да, – согласилась Гермиона. – Но это моё безумие. Наше. И мы сделаем из него оружие.       Она отступила, оставив письмо Гарри лежать на столе. Оно было уже не призывом, а картой. Картой её прошлого, которое всё ещё болело. И компасом, указывающим не на то, куда идти, а на то, что нужно защитить, даже ценой того, чтобы никогда туда не вернуться.       Беллатрикс посмотрела на письмо, потом на Гермиону. И впервые за много дней на её губах появилось нечто, отдалённо напоминающее не сардоническую усмешку, а просто… лёгкую, почти незаметную улыбку. Улыбку принятия. И, возможно, даже тень надежды, странной и нелепой, как их союз.       Они стояли так в своей дырявой хижине, слушая отдалённый гул войны, двое предателей, два изгоя, две половинки одного треснувшего целого. И знали, что назад пути нет. Только вперёд. Сквозь огонь. Вместе.