Контакт третьей степени

Иван Гонки на коляске в больничном крыле не были в списке его лучших идей. После обеда у них есть немного личного времени, и конечно, большинство адекватных воспитанников сейчас в игровой. Ему, как одному из старших, положено было присматривать. Вместо этого Иван держит прорезиненные ручки, и со стороны можно подумать, он похитил Луку. Выкатил тайком из палаты, как показывают в старых фильмах. — Лучше наоборот. Ты садись, я разгоню, — Лука, не дожидаясь ответа, встаёт. На нем просто футболка и джинсы, никакой не больничный халат. Если разогнаться достаточно, они вмажутся в стену. Оба надзирателя всмятку, вот потеха. Коридор освещается почти летним светом, солнце редко благоволит Луке, но сейчас милостиво горит в его тонких, словно бы обесцвеченных волосах. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, за что его так любят спонсоры. Лука эталонной омега, чье лицо печатали на брошюрах добрый десяток лет. Выцветший за годы плакат на въезде, пожелтевшая скатерть, вышедшая из моды ресторанная обстановка, чуть заветрившееся блюдо – сделаем вид, что это не так. Иван послушно меняется с ним местами. Садится в коляску, щурится против солнца. Лука отталкивается от старого ламината и они едут вперёд. По бесконечному светлому коридору, как в картинной галерее, нарушители они оба. Коляска проезжает до конца по инерции и колесом упирается в стену. Здесь тупик, закуток с технической лестницей на чердак. Иван не может себе объяснить, зачем он туда заглядывает. В темный угол с решеткой, словно бы созданный что-то скрывать. — Я раньше думал туда пролезть. Смелости не хватило, а после он слишком вырос. До сих пор жалеет, он много чего хотел и не сделал. — У меня есть ключ. У Луки как обычно, есть ключ от всего. Иван спрашивает с непривычным для себя интересом: — Ну и что там? — Траходром. Лука говорит это спокойно, и так же спокойно вытаскивает ключ из кармана. А Ивану кажется, он издевается. Его жёлтые глаза смеются над ним, над чурбаном, который не понял, зачем он здесь с ним после полудня, который не понимает намеков в упор, или не хочет позволить себе понять, что Луке нужно и что они делают здесь вдвоем. — Ты серьезно? — Хочешь, чтобы я был серьёзен? «Хочешь?» – остальное можно не слушать. Хочет ли он. В руках нет никаких бумажек и предписаний, никто не держит его здесь за шиворот. Иван говорит: — Нет, – повторяет больше для себя. — Нет. Твой феромон на меня больше не действует. — Действовал в первый раз? Ну, это в тот, где Иван встал перед ним на кушетке, раздвинул ноги и разрешил хорошенько себя отъебать. Это ведь так работает. Феромон. Альфа принимает член омеги. Нет, кажется, наоборот. Это он должен был ему присунуть. Альфа тот, кто берет. Берет и трахает, скулит под ним омега, хочет, не хочет – не важно. Их так учили, это его, Ивана долг. Потом внутри омеги разбухнет узел, потом щенки. Черноволосые ублюдки, сколько их мог наплодить Иван. А ведь Лука помог. Помог ему тогда, красная печать в личном деле. «Агрессивен, непригоден для разведения» – то есть, тот ещё псих. Лучше он будет психом, стерелизованным инвалидом, чем возьмёт кого-то силой. Ну, что там, Иван знает, прекрасно, кого – он лучше сдохнет, чем посмотрит Тиллу в пустое от боли и шока лицо. Это тогда. Но что он делает здесь теперь вместе с Лукой? — Пошли, — это не ответ. И ответ на все, о чём Лука вежливо не спросил. Пошли трахнемся, пошли поговорим, пойдем выкурим по еще одной твоей дамской сигарете – где Лука их только добыл. Иван не чувствует больше его синтетический запах, призванный по-идее, его возбудить. Иван после операции как бета, а Лука перекроен и сшит заново черт знает сколько лет назад. Они оба списанный товар, годный лишь сторожить других, нормальных, фертильных. Только о таких вещах в Саду не принято говорить. Удобным диванчиком этот обломок мебели не был и в лучшие времена. Но уголок на чердаке обустроен. Кто-то – не иначе, как сам Лука постарался придать месту у скошенного окна почти жилой вид. Зачем он раскрыл ему свое... Убежище? Что-то подсказывает, что других альф Лука сюда не водил. Метка под его челюстью уже зажила, он стоит против света, и даже шрама не видно. — Ты был последним. Отпразднуем? Последним. Вот, значит, как. Как он не понял этого раньше? Лука счастлив. До пизды рад, что он, Иван, нарушил протокол. Пометил его, испортил, напал – и никто не узнал, что случилось в том кабинете на самом деле. Омега пострадал в процессе, несанкционированная вязка, такое бывает, он теперь никому неинтересен, да и к тому же – никто не скажет Хеперу в лицо – но Лука слишком стар. Он достает откуда-то пиво, Иван бы никогда не поверил, что тот подобное пьет. Спонсоры наверное, тоже таким его никогда не видели. Бедняжку омегу с чужой меткой, которого не так приятно теперь ебать. Иван банку все же берет. Как взял однажды сигарету из его рук, как принял тот рисковый сценарий. Он больше не обязан быть альфой, которого в нем видят хранители. А что, если бы по любви? Иван делает невкусный глоток. Пиво теплое, да и пить его он не привык. Что, если Тилл мечтал раздвинуть ноги как девка. Чтобы его повязали. Чтобы гормоны ему приказали принять его член. Чтобы он смотрел испуганными глазами после и не понимал, как же так вышло. Чтобы без разницы, кто ему вставил, лишь бы альфа. В здравом уме Тилл бы не захотел. Он хороший друг, друзья не ебут друг друга потому, что так приказали сверху. Даже если Иван согласен быть униженным, растоптанным, оттраханным альфой. Тилл не такой, он чистый и светлый. Он бы не вставил ему так, как это сделал Лука. Лука пьет неспешно, молчит, ему некуда торопиться. В окно не посмотришь, оно слишком высоко. Но полосы света сверху хватает, чтобы подчеркнуть его четкий профиль. Он даже не рядом стоит, и есть что-то в том, чтобы пить почти с посторонним. С тем, кто видит его насквозь. Иван облокачивается на порванную обивку дивана, и внутри разгорается что-то для него незнакомое. Никакие гормоны не заставят омегу быть сверху. Это нужно выбрать. Нужно заебаться, нужно возненавидеть свою роль, нужно найти такого же переломанного как он сам – узнать, прочитать по глазам – а Иван думал, что неплохо скрывает свои мысли. У них не было иного выхода, можно сказать себе так. Тогда, а сейчас? Когда он пьет пиво с ним в послеобеденный час. Как будто им двоим нужен предлог или оправдание, как будто неочевидно, что бывает обычно, когда альфа и омега остаются наедине. Как будто у него на лбу не написано: «Мне понравилось, ты не мог бы сделать это ещё раз?» Желательно, погрубее. Чтобы забыться, чтобы не думать, за какую очередную выходку попадет в карцер Тилл. И может быть, нужно было тогда согласиться. Может быть, стоило его повязать самому, как было назначено. Аккуратно его изнасиловать, почти не больно. Иван же друг, он свой. — Отпусти это, — что конкретно, Лука не уточняет. Наверное, прочитал по лицу. Солнечный день, пыльный чердак, на котором они оба не должны находиться, теплое пиво. Все это словно отходит на второй план. Глаза у Луки трезвые и циничные. Как у настоящего врача, и по этим глазам Иван знает, что сейчас будет. Он отдал ему свой первый раз. Меньшее из зол, рациональный выбор. Тогда, почти рабочее оправдание. Иван отдает ему свой первый поцелуй сейчас. Это не то удовольствие, от которого тянет закрыть глаза, хотя Лука целуется хорошо. Под челюстью у него виднеется шрам от метки. Той самой, которую Иван оставил ему. Он, альфа, его пометил. Такие действия раньше расценивались однозначно, Иван отстраняется – он все же должен кое-что прояснить: — Ты не боишься, что я тебя повяжу? — Ну повяжешь, и что. Будем встречаться? Хотелось бы не слышать в его словах предложение. Хотелось бы сказать, что их негласный договор исчерпан, что они оба получили то, что хотели. — Я нужен ему. В любой роли, Иван собирается в это верить. Защитить Тилла, остальное потом. Он нужен ему, он не должен – но он всё еще здесь, с Лукой. — Лицемер. Дурак. Они пришли сюда трахаться, это очевидно. Ясно как почти летний день, который все тянется и никак не закончится. Иван снимет штаны и позволит ему себя выебать. Это было понятно ещё тогда, когда он как полный дебил украл его из палаты и они гоняли на инвалидной коляске по коридору. Все ясно после первого раза, когда у него стояло на то, что омега посмел его подчинить. Это же не считается за измену? Тилл поймет, он хороший друг. Тиллу, скорее всего, просто похуй. В циклах омеги Иван ничего не понимает, но наверное, с Лукой что-то не так. Он течет, как омега, пахнет как омега – пах раньше, весь мокрый, готовый, и при этом ему не даёт. Лука хочет быть сверху, делает это как может, как получается, словно сучка забыла о своей роли и пытается запрыгнуть на кобеля. Жалкое, отвратное зрелище. Хуже только альфа, которого грубо поимели разок, и теперь он мечтает о продолжении. Лука прав, он лицемер. Он даже Тилла на его месте представить не может. Тилл бы с ним по углам не зажимался. Он бы сблевал, увидев его таким. А Луке надоело ждать. Он проводит рукой по его волосам, у них разница в росте, но ничего, достает. С намеком, чтобы Иван встал на колени. Омега должен быть мягким. Не той безжалостной тварью, что смотрит сейчас на Ивана. Лука словно хочет его поглотить. Трахнуть во все доступные дыры, прогрызть в горле новую и поиметь ещё и туда. Этот глянцевый принц, амбассадор, лицо их питомника, блядь с белокурыми волосами, которого до сих пор ставят в пример. Послушной пассив из них двоих все же похоже, Иван. Какой там член у омеги, он и нужен обычно лишь по нужде. Иван становится на колени прямо на пыльный пол. Он ждёт, что Лука использует его рот, но тот, глядя на его позу, меняется в лице. Что-то вспомнил свое, Иван не спрашивает. Лука садится на корточки перед ним, его светлые глаза не выражают уже ничего. Пальцы он кладет на подбородок Ивана, приподнимает его слегка. Говорит невесело, ломая игру: — Любовью занимаются не так, — и целует его, едва касаясь губами. Как будто он сам знает, как. Слезы текут по лицу, поцелуй ненавистно искренний, и не стоит надеяться, что прощальный. — Я тебя не люблю. — Ты будешь. Ты хочешь меня любить.