Отпусти меня ветру

Прошли дни. Скарамучча более-менее освоился — ровно настолько, насколько вообще позволял себе «освоиться». Он перестал постоянно возвращаться мыслями к тем сомнительным, острым желаниям попытаться сотворить с собой что-нибудь, которые преследовали его в первые ночи, и вместо этого углубился в местную литературу, словно хотел утопить себя в чужих мыслях, чтобы не слышать собственных. Он сидел на террасе гостиницы, где остановился, с книгой из мондштадтской библиотеки. Бумага была плотной, слегка пожелтевшей, с характерным запахом пыли и старых чернил. Читать было несложно — язык простой, описания подробные, словно созданные для того, чтобы читатель лишний раз не напрягался. Это было далеко от того, что ему доводилось читать в Сумеру. План у него был предельно ясен и потому пуст: как можно быстрее закончить задание Нахиды, собрать материалы, вернуться в Сумеру, солгать ей — аккуратно, без лишних деталей — что всё в порядке, а потом исчезнуть. Снова. Попытаться найти Доктора. Вернуться к единственной цели, которая всё ещё имела для него вес. Солнце медленно опускалось за горизонт, разукрашивая небо ярко-оранжевым и багрово-красным, словно кто-то неосторожно пролил краску по краю мира. В клумбах под террасой цветы были недавно политы, и капли воды на лепестках блестели в уходящем свете, переливаясь, как осколки хрусталя. Ветер был мягким, почти ласковым. Город жил своей вечерней тишиной — спокойной, уверенной, не требующей объяснений. Всё вокруг было правильно. Но не внутри. Скарамучча держал в руках чашку чая. Пар поднимался тонкой струйкой и касался кожи подбородка, согревая её, и это ощущение было неожиданно реальным, почти навязчивым. Он смотрел вперёд, поверх страниц, поверх террасы, куда-то дальше, и не смел моргнуть, словно боялся, что при малейшем движении мысль рассыплется. Он думал о том человеке, который перестал быть человеком. Разумеется, он понимал, что это было влияние Бездны. Слишком характерно, слишком узнаваемо. Он видел подобное раньше — и в других, и в себе, пусть и в иной форме. Но именно это и тревожило. Потому что дальше разбираться его никто не пустит. Не дадут копнуть глубже, не позволят увидеть источник, не скажут, что именно там произошло. Для рыцарей это будет инцидент. Для города — неприятное исключение. Для отчётов — строка, закрытая печатью. А для него это было чем-то большим. Он медленно сжал пальцы на чашке, чувствуя тепло сквозь керамику, и вдруг понял, что спокойствие Мондштадта не успокаивает — оно настораживает. Слишком ровное. Как поверхность воды, под которой что-то движется, но никто не хочет смотреть вниз. К нему подошла горничная — тихо, почти неслышно, будто боялась нарушить хрупкое равновесие вечера. — Не желаете ещё чаю? — спросила она вежливо. Скарамучча опустил взгляд на чашку. Чай был почти нетронут: поверхность всё ещё гладкая, без следов, будто он держал её в руках лишь ради тепла, а не ради самого напитка. — Нет, — сказал он коротко. Он поднялся со скамьи, не прощаясь и не оглядываясь, и прошёл вниз, спустившись с террасы возле отеля. Шаги его были неторопливы, но уверены, словно он шёл не к цели, а просто прочь от мыслей, которые снова начали сжимать голову. Он направился в сторону центра города, прошёл по каменистым улочкам, позволив Мондштадту снова раскрыться перед ним. Город был тихим, но не пустым. Свет фонарей ложился на стены мягкими пятнами, окна светились тепло, где-то доносился смех, где-то — музыка. И каждый раз, сколько бы он ни шёл, удавалось замечать что-то новое: резной карниз, цветы на подоконнике, следы времени на камне мостовой. Мондштадт не навязывался — он просто существовал рядом. Пройдя сквозь главные ворота, Скарамучча свернул чуть в сторону, намереваясь пройтись ещё немного, когда совершенно неожиданно увидел лошадь. Она стояла неподалёку, спокойно жуя траву, крупная, тёпло-коричневая, с тёмной гривой. Вечерний свет ложился на её бока мягко, и она выглядела абсолютно невозмутимой, словно мир вокруг был ей полностью понятен и не представлял никакой угрозы. Скарамучча замедлил шаг. И в тот же миг из-за деревьев выскочил человек. Он двигался резко, почти спотыкаясь, и Скарамучча замер. Растрёпанные волосы, выбившиеся во все стороны, запыхавшееся, раскрасневшееся лицо, грудь, тяжело вздымающаяся от сбившегося дыхания. Он выглядел так, словно бежал долго и без остановки — не от чего-то, а к чему-то. Это был Дурин. — Дэхи! — крикнул он хрипло, но осторожно, сразу сбавляя шаг. Лошадь вскинула голову, перестала жевать и слегка отодвинулась в сторону, фыркнув. Дурин замедлился, поднял руки, словно показывая, что не причинит вреда, и остановился в паре шагов от неё. Он пытался отдышаться и одновременно не спугнуть животное, говоря что-то тихо, почти шёпотом, успокаивающе. Скарамучча стоял неподвижно, наблюдая. Следом из-за деревьев показался Кэйа. Он шёл быстро, но без спешки, словно происходящее его скорее забавляло, чем тревожило, и уже издалека рассмеялся: — Ну что, догнал её? Дурин, всё ещё переводя дыхание, кивнул: — Да… вроде бы. Он сделал несколько осторожных шагов к Дэхи, стараясь двигаться медленно, но лошадь тут же снова попятилась, напряглась, и по её виду было ясно — ещё миг, и она сорвётся с места. Дурин остановился, не решаясь идти дальше. Кэйа не стал ждать. Он прошёл вперёд, спокойно, уверенно. Одним движением перехватил поводья, успокаивающе похлопал её по шее и ловко завязал их вокруг ближайшего дерева. Дэхи фыркнула, дёрнула головой, но быстро смирилась, продолжив жевать траву с тем же видом, будто всё происходящее не имело к ней никакого отношения. И именно в этот момент Дурин заметил Скарамуччу. Их взгляды пересеклись. До этого он выглядел вымотанным и немного потерянным, словно силы держали его только на упрямстве, но теперь лицо его вдруг изменилось. Грусть исчезла, усталость отступила, глаза ожили: — Скарамучча? Он неловко, чуть робко помахал рукой, словно не был до конца уверен, что тот действительно здесь, и сразу же направился к нему. — Ты… что ты тут делаешь? — спросил он, когда подошёл ближе, всё ещё улыбаясь, всё ещё запыхавшийся. Скарамучча окинул его быстрым, цепким взглядом — с ног до головы. Взъерошенные волосы, следы усталости под глазами, царапины на руках, одежда, пропахшая лесом. Он ответил ровно, без эмоций: — Приехал в отпуск. А как же ещё. Дурин улыбнулся шире, словно это был самый естественный ответ на свете. Он сделал шаг вперёд и чуть наклонился, будто собираясь обнять — движение вышло спонтанным, почти детским. Но осёкся. Скарамучча не двинулся с места. Не шагнул навстречу, не поднял рук, даже выражение лица не изменилось. Просто стоял — холодный, неподвижный, отстранённый. Дурин тут же остановился, неловко выпрямился и опустил руки, словно вспомнив что-то важное. Улыбка на его лице стала тише, осторожнее, но не исчезла совсем. Кэйа перевёл взгляд с одного на другого, приподняв бровь с тем самым ленивым любопытством, которое у него появлялось всегда, когда ситуация начинала пахнуть чем-то интересным. — Подожди-ка, — протянул он, — ты что, знаком с нашим гостем? Дурин кивнул почти сразу, будто боялся, что если замешкается, момент рассыплется. — Да, — сказал он и тут же посмотрел на Скарамуччу, чуть нахмурившись. — Я думал… я правда думал, что ты сейчас в Нод-Крае. Скарамучча не ответил. Он лишь пожал плечами — движение вышло ленивым, почти безразличным, словно вопрос не стоил слов. Ты же видишь, — говорило это пожатие. Очевидно, нет. Тишина повисла между ними густая и неловкая, будто воздух вдруг стал плотнее. Дурин замолчал, явно не зная, что говорить дальше. Скарамучча смотрел в сторону, на траву у ног Дэхи, на поводья, обвитые вокруг дерева, и делал вид, что ему совершенно всё равно. Кэйа эту тишину почувствовал мгновенно. Он умел такие вещи чувствовать — как треск льда под ногами, ещё до того, как кто-то провалится. — Ну что ж, — вдруг воскликнул он с нарочитой бодростью, хлопнув в ладони, — раз уж судьба решила устроить такую встречу, было бы преступлением не отметить её как следует! Он улыбнулся широко, почти вызывающе. Дурин моргнул, словно возвращаясь в реальность, и робко улыбнулся. Его улыбка была тёплой, немного неловкой, но искренней. Он кивнул, соглашаясь. — Да, — тихо сказал он. — Можно… можно пойти. Скарамучче оставалось только согласиться. Он не чувствовал особого желания идти куда-то, говорить, сидеть за столом и делать вид, что всё нормально. Но и отказываться сейчас было бы странно, почти демонстративно. К тому же, где-то глубоко внутри, против воли, шевельнулось любопытство — не к Кэйе, не к городу, а к Дурину, который неловко улыбался и старался быть… обычным. Прямо как он. — Веди, — сказал Скарамучча коротко. Кэйа довольно хмыкнул, словно именно этого и ждал, и жестом предложил двигаться в сторону города. Дэхи тихо фыркнула за спиной, ветер шелестел в листве, и равнина снова стала казаться мирной и спокойной. * В таверне было непривычно тихо. Музыка звучала где-то далеко и глухо, словно не решалась вмешиваться, а потому, кроме них, внутри почти никого не оказалось — лишь персонал да редкое движение теней у дальних столов. Уже на подходе к таверне Кэйю срочно окликнула Джинн, голос её был полон тревоги. Скарамучча подумал, что это было связано с тем странным делом, но конечно всё, что ему оставалось, это вести себя как беззаботный турист, чтобы не привлекать к себе внимание. С другой стороны грех жаловаться, ведь это стало редкой удачей: их прогулка просто перетекла в такие же спокойные посиделки без лишних глаз и вопросов. — Добро пожаловать, располагайтесь, — произнёс бармен таверны, высокий мужчина с тёмными волосами и спокойным, внимательным взглядом. — Сегодня выходной, так что цены на напитки снижены. Скарамучча устроился у стойки и, скользнув взглядом по полкам с бутылками, тихо сказал: — Нам бы что-нибудь согревающее. Дурин сел рядом — чуть неловко, будто не до конца понимал, куда деть руки, и тут же уставился на ряды стеклянных бутылок за спиной хозяина, где жидкость внутри отливала всеми оттенками янтаря и рубина. — Алкогольное или нет? — уточнил бармен, уже беря чистые бокалы. — Без… — начал было Скарамучча. — Алкогольное, — перебил его Дурин. Скарамучча удивлённо повернулся. — Тебе разве можно? — спросил он, прищурившись. — Можно, — ответил Дурин и выдохнул, опираясь локтями на стойку. — Чуть-чуть. Один раз. Скарамучча долго смотрел на него. Взгляд Дурина был очень лёгким, с морщинками вокруг глаз от чутка шкодливой улыбки. И Скарамучча, как ни странно, сдался. — Тогда что-нибудь горячее и с алкоголем, — сказал он, не глядя на бармена. — На ваш вкус. Тот кивнул и скрылся за дверью, ведущей на кухню. Дурин нервно водил пальцем по гладкой поверхности стойки, выложенной мелкими лакированными камнями. Это движение не укрылось от Скарамуччи. Он и сам не был сильно расслаблен, но сейчас стало ясно: у Дурина причина была куда глубже. — Что с тобой? — спросил он прямо, повернувшись на высоком стуле. Дурин глубоко вдохнул и тут же резко выдохнул, словно собирался с силами. Он развернулся тоже — резко, дёргано, будто толкнул себя к этому движению. — Я просто… — начал он, глядя куда-то вниз, в пространство между ними. — Понимаешь… Он всё-таки поднял глаза — осторожно, почти боясь. В них было слишком много сразу: благодарность, усталость, радость, горечь, сожаление. Это ощущение ошпарило Скарамуччу, и он почти машинально потянулся к нему. — Я правда не знаю, как тебя благодарить, — выдохнул Дурин. — За то, что тогда, в Нод Крае… ты был рядом с нами. Со мной. Альбедо, он… ну, он тоже всегда рядом, но я понимаю, что он не может вечно носиться со мной, как с ребёнком. А ты… ты очень помог мне совладать с моей силой и… — Дурин, — протянул Скарамучча. В этот момент бармен вернулся и поставил перед ними бокалы — большие, слишком большие для «чуть-чуть». От напитка поднимался густой аромат пряностей. Дурин тут же схватил свой бокал обеими руками и сделал большой глоток, так поспешно, что едва не проглотил плавающую на поверхности звёздочку бадьяна. Скарамучча усмехнулся краем губ, наблюдая за этим. — Это лучше не пить, — сказал он. Дурин моргнул, потом рассмеялся — тихо, смущённо, — выловил звёздочку пальцами и положил её на край стойки. — Хорошо, — сказал он и, уже осторожнее, сделал несколько глотков. Скарамучча тоже поднял бокал. Горячее вино оказалось именно таким, каким и должно быть: терпким, пряным, густым. Тепло медленно разлилось по груди, не обжигая, а словно расправляя что-то внутри, снимая напряжение, которое копилось все эти дни. Плечи чуть опустились, дыхание стало ровнее. Он позволил себе этот миг — редкий, почти украденный. И именно тогда Дурин тихо сказал: — Я вообще-то… Скарамучча повернул голову, вопросительно посмотрел на него, но выражение лица почти не изменилось. — Только не говори мне, — произнёс он спокойно, — что ты чувствуешь себя должным. — Нет, — Дурин качнул головой сразу, слишком быстро. — Я знаю, что ты делаешь это искренне. Я правда это знаю. Он запнулся, провёл ладонями по лицу — нервно, будто пытаясь стереть с себя лишние мысли, — и снова схватился за бокал, словно тот был единственной опорой. — Просто… — продолжил он, глядя куда-то в сторону. — Для меня это всё очень важно. Ты даже не представляешь, насколько. Скарамучча не остановил его. Не перебил. Он смотрел на Дурина застывшим, внимательным взглядом, не моргая, тепло от вина всё ещё держалось внутри, но теперь к нему примешивалось другое чувство — тихое, неудобное, оттого какое-то особенно настоящее. — Брось, — только сказал он и вернулся к своему напитку. Скарамучча поймал себя на странном ощущении: Дурин явно переоценивал его участие. Эта благодарность казалась ему излишней, неправильной, направленной не туда. Он ведь и правда ничего особенного не сделал. Не спас мир, не жертвовал собой. Он просто был рядом. Следил, чтобы Дурин не сорвался под влиянием Бездны, пока Альбедо с головой был занят спасением Коломбины, не наделал глупостей, не остался один в момент, когда банально не знал, что сказать, потому что ему пока не хватало нужных слов. Помогал — без героизма, без намерения становиться для него опорой. В этом не было подвига. Ничего такого, за что стоило благодарить. Он сделал ещё глоток, позволяя мысли раствориться в тепле. Они продолжили пить — не спеша, без лишних слов, будто оба понимали, что тишина сейчас честнее любого разговора. Постепенно вино окончательно сделало своё дело: напряжение ослабло, мир стал мягче, движения — менее резкими. Скарамучча чувствовал, как градус поднимается ровно настолько, чтобы перестать всё время держать себя в узде. Дурин сидел рядом, уже не такой скованный, чуть расслабленный, с покрасневшими щеками и теплом в голосе. Он время от времени поглядывал на Скарамуччу и в какой-то момент повернулся к нему снова. — Скарамучча, — сказал он тихо, чуть наклоняясь ближе, — а ты не хочешь… прогуляться? Скарамучча на секунду задумался. Потом пожал плечами — легко, без сопротивления. — Почему бы и нет. Он допил остатки вина, поставил бокал на стойку и поднялся. И в этом согласии было что-то непривычное: он не шёл потому, что должен, не потому, что от него ждали, и даже не из любопытства. Просто ему правда хотелось погулять с Дурином. Они прошлись по городу без цели, просто позволяя ногам вести их дальше. Мондштадт в этот час был особенно спокойным: лавки уже закрывались, фонари горели ярко один за другим, и в воздухе стоял мягкий, чуть сладковатый запах цветов и камня, нагретого за день. Дурин шёл рядом, время от времени останавливался у витрин, будто что-то вспоминая, а потом вдруг исчез в одной из небольших лавок. Вернулся он довольно быстро, держа в руках аккуратный свёрток. — Возьми, — сказал он, словно немного смущённо, и протянул его Скарамучче. — Это… просто так. Скарамучча посмотрел на него с привычным скепсисом, но свёрток всё же взял. Внутри оказалось мыло — простое на вид, но явно качественное, с тонким, ненавязчивым ароматом трав и цветов. Он приподнял бровь, вдохнул аромат и хмыкнул. — Ты зря тратишься. — Это не трата, — тут же возразил Дурин. — Это… благодарность. И не спорь. Скарамучча хотел было сказать что-то язвительное, но вместо этого лишь убрал свёрток в карман и кивнул — коротко, но достаточно ясно. — Спасибо. Наверное. Пошли за мной. До отеля они дошли уже когда окончательно стемнело. — Подожди здесь. Он поднялся наверх один. Дурин остался на улице, осмотрел терассу, но стоило ему сделать пару шагов, как он услышал звук — тонкий, неровный, почти писк. Дурин замер, нахмурился и огляделся. Звук доносился из коробки, что стояла возле лавки. Он наклонился — и увидел их. В ней, на свёрнутом полотенце, устроилась кошка. Рядом копошились крошечные котята, ещё слепые, тёплые, издающие едва слышное мяуканье. Кошка подняла голову и внимательно посмотрела на него. Скарамучча, спустившийся обратно, медленно выдохнул. — О, ничего себе. Ещё утром она ходила вразвалку со своим огромным животом. — Они такие маленькие… — тихо сказал Дурин. — Я никогда не видел новорождённых котят. Он протянул палец и едва коснулся пушистой головы одного из них. Кошка неожиданно замурчала, явно не возражая. — Похоже, ты ей понравился, — заметил Скарамучча. — Ох, я правда всегда нравлюсь кошкам, — хихикнул Дурин и Скарамучча немного смутился, но не подал виду. Он поставил свою сумку на лавку и достал оттуда книгу — плотный том в тёмном переплёте, привезённый им из Сумеру, — и протянул Дурину. — Вот. Я хотел отдать тебе это. Местные записи. Про легенды и… прочее. Дурин поднял на него взгляд — удивлённый, тёплый. — Это мне? — Тебе, — ответил Скарамучча. Дурин осторожно взял книгу, будто боялся повредить, и кивнул. — Ох, я… спасибо, Скарамучча! Скарамуччу тянет спросить, не жалеет ли он, что они так стремительно вернулись, но бросает взгляд на спокойный, светлый профиль Дурина, что уже листал книгу, закрывает глаза и втягивает воздух жадным глотком, выдыхает его с удовольствием, понимая, что Дурин ничуть не раздосадован. Усталость, хрустящая в каждой мышце, льется по телу приятно и ненавязчиво - он будто чувствует себя мягким и абсолютно расслабленным или не чувствует совсем, только мир остается обостренным, живым, настоящим. Скарамучча открывает глаза и вглядывается в мерцающие огоньки фонарей, звезд, сияющих мелкими точками, будто кто-то иглой нанес белую краску; небо, огромное, черное, спящее небо, стелющееся над ними - словно одеяло в выстроенном из кресел шалаше. Мир дышит и смотрит на них в ответ. — Жизнь удивительна, правда? Скарамучча слегка вздрагивает и поворачивает голову. Неизвестно, сколько времени Дурин смотрел на него, но, судя по его довольному лицу, — достаточно долго. Он тихонько хмыкает и теряет в тишине беззвучное "Это ты удивительный". Облизывает сухие губы, пробуя привкус очевидной, но такой сложной правды, но смелости хватает только на то, чтобы отшутиться: — Новая жизнь рождается постоянно. Привыкай к этому. Скарамучча хотел сказать что-то ещё. Уже открыл рот — может быть, добавить колкость, может быть, наоборот, сказать нечто совсем нехарактерное для себя, — но момент рассыпался. Книга выскользнула из рук Дурина и глухо ударилась о пол. Звук был резким, неуместным. Дурин пошатнулся, резко схватился за голову и согнулся, будто его внезапно ударили изнутри. Из горла вырвался болезненный стон — низкий, сорванный, совсем не похожий на него. — Эй… — Скарамучча встал и шагнул ближе, всё ещё не понимая. — Что с тобой? Дурин не ответил. Он дышал тяжело, рвано, пальцы впились в волосы, плечи дрожали. И тогда Скарамучча увидел это. На его руках — от запястий вверх, под кожей — проступили алые, почти бордовые нити взбухших вен. Они пульсировали неровно, болезненно, словно что-то чужое, горячее, пыталось прорваться наружу. Цвет был неправильный. Слишком тёмный. Слишком знакомый. Скарамучча застыл. Ему не нужно было времени, чтобы понять. — Чёрт… — выдохнул он почти беззвучно. Бездна. Та самая. Та, что не уходит навсегда. Та, что затаивается, ждёт, а потом возвращается — внезапно, жестоко, именно тогда, когда кажется, что ты наконец избавился от неё. — П… помоги…